Пруд уже был полон связанными в плоты бревнами, которые привели по течению сплавщики. Визг гигантской пилы где-то в чреве фабрики дрожал в сыром утреннем воздухе. В конторе меня проинформировали, что лесопилка с сегодняшнего дня вводит ночную смену, так что на целую неделю никого из рабочих не отпустят. Более того, бригадир усомнился, что я вообще найду хоть кого-нибудь в городе, потому что слухи о мертвых животных и огнях в лесу преисполнили местных лютым страхом, и никто из них дальше лесозаготовок на обеих реках ни за какие коврижки не пойдет.
Когда я вышел из конторы, на берегу небольшого канальца, соединявшего фабричный пруд с громадными темными резервуарами под кирпичным зданием, где ток воды вращал подземные колеса, оживлявшие пилу, как раз собралась небольшая толпа.
Запруда из деревянных поплавков, скованных вместе тяжелой цепью, перекрывала устье канала, чтобы в колеса не попадал никакой мусор. Об эту границу билось множество тушек всякого мелкого зверья. Я вклинился между праздно судачащими рабочими, чтобы поближе разглядеть улов. Там были обычные серые белки, бурундуки и несколько крупных зайцев – сплошь лесной люд, который обычно воды избегает. Ближайшая ко мне белка не имела никаких признаков болезни или насильственной смерти: она со всей очевидностью утонула, так как грудная полость у нее была полна воды. Варнум, помнится, как раз и толковал о подобных случаях в последние несколько недель. На мгновение я почувствовал странную жуть. Неужто вся эта живность сама утопилась, вроде тех леммингов, которые у меня на глазах буквально запрудили Тронхейм-фьорд в Норвегии в прошлом году? Или что-то загнало их в воду – что-то настолько невыносимое для их примитивного звериного ума, что они предпочли его присутствию ненавистную для них реку?
В трактир я вернулся, донельзя озадаченный и полным прудом зверюшек на лесопилке, и, тем более, необъяснимым страхом горожан при одной только мысли отправиться на север дальше лесоповалов вверх по течению. Нет, если прижмет, так я и один пойду: прошлой осенью я отчетливо разглядел с воздуха остатки основного массакватского поселения – ничем другим оно быть просто не могло. Правда, локация эта находилась в тридцати пяти милях к северу от Данстебла через незнакомый лес, так что переход будет не из легких.
Не успел я всерьез опечалиться, как явился слуга с письмом от мистера Варнума: последний был бы счастлив пригласить меня сегодня к ужину. Любая компания лучше, чем пустой, вымерший город после наступления темноты, так что я с готовностью отправился с парнем все в том же фургоне в особняк Варнума, гадая по пути, в чем причина подобного гостеприимства со стороны человека, который был не очень-то рад моему приезду в город – раз уж произвести на меня впечатление масштабами своей власти ему все равно не удалось.
Хозяин вышел встречать меня на порог своего сильно напоминавшего шотландский пасторский дом жилища. Проводив меня в гостиную, он понимающе улыбнулся.
– Слыхал, вам не слишком повезло сегодня в лавке и на лесопилке.
– Нет, – ответствовал я. – Все оказались слишком заняты. А, может, просто испугались идти в лес за лагеря.
– Трусливая, суеверная деревенщина в большинстве своем! С тех пор как на лесопилку поплыли эти дохлые зверюшки, ведут себя, как старые бабы.
Варнум выразил свое отношение к теме презрительным взмахом руки и щедро плеснул мне «старого доброго колониального алкоголя», метко прозванного «Песий нос» – добавил в стакан теплого эля хорошую стопку джина. Вкус вышел жуткий, но я все равно проглотил это пойло, хотя бы из уважения к подобной попытке гостеприимства.
– Кстати, вы сегодня-то у пруда были? – поинтересовался он.
– Да, – сказал я, – и там снова полно зверья. Из тех, кто обычно близко к воде не подходит. Выглядит странно и даже немного зловеще.
– Сдается мне, мистер Грааль-из-Музея, – молвил Варнум с насмешливым удивлением, – что вы начинаете колебаться насчет этой вашей экспедиции в поисках индейского колдуна? Только не говорите мне, что парочка утонувших бурундуков испугала человека науки!
– Мой дорогой Варнум, – сказал я, немало уязвленный, – позвольте вас заверить, что мне случалось видать вещи и куда более зловещие, чем белки в пруду. В чем бы ни было дело, жернова науки перемелют и это зерно, уж будьте спокойны.
Варнум фыркнул и пригласил меня проследовать в столовую, где его антикварная экономка уже накрыла ужин. В меню был… вареный новоанглийский ужин, по-другому и не назовешь, еще более пресный, чем та безвкусная стряпня, которую поглощает Британия. Сражаясь с ним, я отпустил парочку комментариев относительно галереи портретов – по большей части в стиле американского примитивизма, – покрывавших стены комнаты. Варнум являл более чем поразительное сходство с первым из них, хотя ряд фамильных черт фигурировал и на всех остальных: маленькие глазки с тяжелыми веками, бессодержательный лоб, крупный нос и на удивление узенький и тонкогубый рот в тяжелых и чувственных челюстях.
