— Что-то будет, определённо, — шептала она, осторожно пригибая голову. Перед глазами закачался, разинул пасть алый цвет. Ткнуть палкой в соцветие, подождать, пока сожмутся жвала — лепестки, оборвать рукой нежные листья. Повторить. И так целый день, пока ночь не укроет тьмой контуры веток. Один листок можно отправить в рот — зелёный сок гнал прочь усталость. Но не увлекаться, а то вечером на построении достанется — плечи у Эмми болели до сих пор. Вокруг шумел лес — под толстыми листьями бились и стрекотали сверчки — мелкие насекомые твари. Кусачие, тонкие, но шуму от них — Эмми первое время казалось, что это грохочет валами машина на малом ходу. Потом привыкла, научилась не замечать. Ни этого грохота, ни шума ветра в листве, ни тоскливой, протяжной песни товарок по бараку — плосколицых, высоких туземок с прозрачной, переливающейся на солнце кожей. Тоже, что насекомые — их голоса звенели без смысла, на щёлкающем, непонятном Эмми языке. Песня плыла, расходилась по лесу кругом, все дальше и дальше по мере того, как сборщицы уходили прочь от ворот, все глубже и глубже в заросли. Так можно и совсем уйти. В лес, в никуда, в неизвестность. Внешняя охрана, казалось, не видела их. Десяток босых дикарей стояли неподвижно, глядя в никуда большими кошачьими глазами. Эмми привычно построила глазки крайнему парню в ряду — ещё молодому, с точёными, правильными чертами лица. Не поймёшь, увидел ее воин или нет — лицо не дрогнуло, осталось неподвижной, зеркальной маской. Лишь ветер вскрутил перо в волосах. Вытянутые в нитку кошачьи зрачки поворачивались туда-сюда. Следили не за людьми, а за лесом.
Из-за спины — короткий, чуть слышный стук. Эмми оглянулась — через плечо, назад, на бараки. Солнце било в глаза — ярко, белым, слепящим светом. Дырявый забор и плетёные стены бараков — решетом просеивают свет. Тени в глубине. Стук. Кто-то ходил там, между бараками. Опять стук и негромкий, приглушённый расстоянием лязг железа о землю. Потом тень исчезла, раздался свист. Длинный протяжный свист. Эмми ничего не поняла, но, на всякий случай пригнула голову.
Ружейный залп.
Сухим, разрывающим уши треском. Закричала туземка — дикий, бессмысленный крик рванул в небеса и оборвался на вдохе. Над кустами повис, заклубился белый, пороховой дым. И винтом ворвался в уши боевой, яростный клич, отразившись эхом по кронам деревьев.
«Кванто кхорне».
Эмми сморгнула раз. Потом другой. Уже на земле, инстинкт сработал прежде сознания — схватил, бросил вниз, заставил сжаться в комок у корней деревьев. В спину впился, уколол до крови острый древесный сук. Перед глазами вспыхнул радужный луч. Еще и еще. Забор лагеря на глазах Эмми сложился и упал, как бумажный. Огонь пробежал по баракам, рыжей лаской — по соломенным крышам и плетеным стенам. Из караулки открыли ответный огонь — тоже из лазера, ослепительный луч полоснул наугад кромку леса. В уши ударил оглушительный треск, на голову Эмми посыпалась древесная крошка. Ствол над ее головой переломился, упал, и разбился, едва не задев Эмми сучьями. Двух работниц, бежавших по полю к воротам лагеря просто перерубило пополам — на глазах Эмми их фигуры задымились, вспыхнули и упали на землю — черной, обугленной массой. Новая россыпь выстрелов — уже почти над головой. Эмми повернула голову — и увидела налетчиков. Такие же туземцы на вид, что и внешняя охрана — плосколицые, страшные дикари. Ножи и винтовки в руках, багровым и черным — раскраска на лицах. Они хлынули из леса — наводящей на Эмми ужас гремящей волной, под рвущий душу истошный клич:
«Кванто кхорне».
Упала еще одна из работниц — вскочила, заметалась и с криком упала под ноги орде. Кривой клинок взлетел вверх, сверкнул холодной сталью на солнце. Сверкнул, упал и взмыл вверх опять — весь алый от льющийся крови. Убийца подпрыгнул на месте, развернулся, что-то проорал своим, подняв ввысь алое лезвие.
И опрокинулся, рухнул навзничь, головой в сырую траву. Эмми не моргая, смотрела, как течет кровь. Медленно, от виска вниз, смывая с мертвого лба черно-красный узор боевого раскраса.
