«Старуха, мля!», — мысленно охнул Зяма. — «Древняя-древняя, в рваных и драных лохмотьях. А по лохмотьям вши, так их всех и растак, ползают. Жирные такие, молочно-кремовые, мля. Шустрые-шустрые…. Старая карга на кривую клюку опирается. Ею, значит, и постукивает по бетонному полу — в такт шагам…. Носяра же у старой ведьмы приметный: длинный, крючковатый, очень мясистый и весь, мля, усыпанный крупными разноцветными бородавками. И тёмно-сизые имеются, и ярко-багровые, и нежно-розовые. Гадость неаппетитная и законченная, так её и растак, короче говоря. А глаза-то, тем не менее, прежние: чёрные-чёрные, неподвижные и бездонные — словно старинные колодцы в дикой пустыне…».
— Дык, бабушка, это я так, — смущённо вильнул взглядом Ржавый. — Показалось…
— Показалось, так показалось, — покладисто прошамкала беззубым ртом старуха. — Внучок.
— А как зовут-то тебя, бабанька?
— По-прежнему. Шуа.
— Ага, понял…. Дальше идём?
Старушенция, не ответив, резко развернулась и, бодро постукивая своей кривой клюкой по тёмно-серому бетону, зашагала вперёд.
— Что это такое, брателло? — шёпотом заканючил на ходу Ржавый. — Ничего, мля, не понимаю.
— Глюки, наверное, — так же тихо откликнулся Зяма.
— Думаешь?
— Ага, мля…. Или «травка» попалась некачественная. Или же в «семьдесят второй» химии пересыпали. Суки жадные и рваные…
Старуха скрылась за поворотом.
— Бежать надо, мля, — тоненько всхлипнув, запричитала сзади Милка. — Только ноги не слушаются. Совсем. Нет, не кончится это добром. Не кончится, курвой буду.
— Так ты и так — она самая и есть, — затравленно усмехнулся Зяма. — В том плане, что курва — самая натуральная и законченная…. Когда, родная, последний раз копейку по-честному заработала? А? Без наводок, разводок и кидалова? Сама не помнишь? Вот, то-то же…. Так что, шагай, шалава. Шагай, мля, не кисни. От Судьбы, как известно, не убежишь. Сколько, мля, не старайся…
Они по очереди, вслед за старухой, повернули за угол.
Повернули и вскоре оказались в просторном зале.
«В очень, мля, просторном», — мысленно прокомментировал Зяма. — «Метров, наверное, сто семьдесят квадратных будет. А то и больше. И в очень высоком — вплоть до десяти-двенадцати метров. Хрень охренительная и блин подгоревший…. Длинных неоновых ламп здесь нет, зато на стенах закреплено полтора десятка ярко-горящих факелов…. Ярко-горящих, мля? Ну-ну. Дыма-то нет. И смолой здесь совсем не пахнет. Надо думать, очередные глюки, мать их козырную…. Что ещё? В зале сложено — и здесь, и там — много камней: покатых, округлых и серых — всевозможных оттенков этого цвета. В центре помещения стоит деревянный истуканище. Вернее, мля, идол: метров пять-шесть в высоту, солидный и массивный, очень тёмный (наверное, от старости), с характерно-рассерженной физиономией — ну, прямо как у нашего участкового, не к ночи, гад, будь помянут…. А по углам ещё четыре идола расположились — пониже и посветлей «главного». Да и деревянные физии у них, мля, чуток поприятнее…. Ещё возле каждого истукана беспорядочно набросано много-много светло-жёлтых и жёлто-чёрных костей. А среди костей стоят бронзовые котлы: возле «главного» идола — огромный, возле других — раза в два поменьше. Всё как у людей, так его и растак…. Что там у нас в котлах? Сейчас, мля, посмотрим. Сейчас-сейчас…. Меха какие-то, типа — шкурки пушных зверьков, серебряные монетки различных размеров и разноцветные речные раковины. Барыжий вариант, короче говоря…. В правой стене — круглая дыра: диаметром, наверное, с полметра. Может, чуть меньше. Вентиляционный ход, мля, надо думать. А других входов-выходов — кроме нашего коридора — не наблюдается…. И старуха-проводница — вместе со своими уродливыми бородавками — куда-то запропала. Словно бы под землю провалилась…».
— Это — капище, — задумчиво промолвила Милка. — Я про такие ещё в школе читала. В учебнике. Жертвенное, мля, капище, раз кости возле идолов сложены…
— Гонишь, наверное? — непонимающе набычился Зяма. — Капище, говоришь? А капище — кого конкретно?
— Ну, земеля, ты и спросил…. Бога какого-то, не иначе. Северного, мля, Бога.
— Почему — северного?
— Ну, как же. Камушки здесь характерные: округлые и светлые. Таких, мля, на нашем севере очень много. Я когда под Воркутой срок мотала — вдоволь на них насмотрелась…. Ой, кто здесь?
— Хи-хи-хи! — разнеслось по залу. — Это я, Шуа…
Из-за «главного» идола вышла восьмилетняя — на вид — девчушка: худенькая, улыбчивая, скуластенькая, со светлыми смешными косичками, черноглазая, в простеньком светло-голубом платьице в крупный чёрный «горох».
— Какая, мля, симпатичная пигалица! — слюняво ощерился Ржавый, которого пару лет назад обвиняли в педофилии, но доказать так ничего и не смогли. — Иди ко мне, лапочка с косичками. Вкусной конфеткой угощу.
— Хи-хи-хи!
— Сейчас поймаю проказницу…
Девчонка, увернувшись от Ржавого, подбежала к правой стене, ловко залезла в круглое отверстие вентиляционного хода и была такова.
— Ушла, мерзавка. Жаль.
— Не о том думаешь, морда озабоченная, — нахмурился Зяма.
— А о чём надо, атаман, мля?
