Мы от них оторвались, заползли в старый сеновал неподалёку от башни и с тех пор больше ничего от них не слышали. Я перевожу дыхание и провожу руками по лицу. Моя кожа на ощупь прохладная и липкая, и мне хочется вернуться на остров. К солнцу, которое меня греет и в объятья Сая, который держит меня, словно я самый важный человек в мире. Я не могу дождаться, когда снова увижу его и Пейшенс. При мысли об этом, мой пульс учащается. Затем я вспоминаю ледниковый период, который царит между мной и Саем, и моё сердце болезненно сжимается. Если бы я только знала, что делать дальше. Если бы только знала, что правильно, а что нет. Я представляю, какой была бы моя жизнь, если бы Пейшенс внезапно заметила, что влюбилась в Кеша. Или в Джеварда или в одного из парней-целителей.
— Катакомбы под городом, — внезапно говорит Скиннер. — Ничего тебе не напоминает?
— Хм? — я медленно поворачиваю к нему голову. Мы сидим друг к другу так близко, что несмотря на грозу, можем говорить тихо.
— Сильвер сказал что-то о катакомбах под городом, прежде чем мы ушли. Мы должны проверить там, — он смотрит на меня. — Под городом находится, например, школа созерцателей. Может мы до сих пор мыслили не в том направлении. Возможно, нам не нужен мой отец, а будет достаточно места, где вас сделали созерцателями, — он что-то вытаскивает из своей рубашки — тонкую книжку. Хронику Лондона.
— Ты её украл?
— Одолжил, — Скиннер пролистывает книгу, а я молча наблюдаю за ним. — Канализация относится к тому времени, это я знаю точно. А вот катакомбы… похоже, что до мегополесного периода их не было. Но для чего кому-то строить что-то подобное в мегополесный период? Предположим, этот целитель говорит правду…
Я качаю головой. Не хочу, чтобы мне напоминали о Сильвере и его судьбе и не верю, что его слова имеют какое-то значение.
— Он уже много лет сидит в той башне. Не думаю, что на него можно положиться. Он запутался.
— Джо, — Скиннер кладёт мне два пальца на щёку и поворачивает моё лицо к себе. В тусклом вечернем свете кажется, что его кожа светится изнутри. Элегантные линии его скул выделяются из темноты хижины, только глаза находятся в тени. — Подумай. Я знаю, что они внушили вам, нет, скорее всего, даже запрограммировали, чтобы вы забыли, но ты должна вспомнить.
Я не понимаю. Какое я имею к этому отношение, какое мой чип?
— Я не знаю, что ты имеешь в виду…
— Как ты попала в город? Скажи мне.
— Может… я уже всегда там жила.
Скиннер смеется.
— Ты так думаешь? Думаешь, созерцателем становятся просто так? Потому что это весело?
Я качаю головой, но он даже не даёт мне сказать.
— Рабочие, промышленники, любой может стать созерцателем, Джоллет, — в голосе Скиннера больше не слышно насмешки, и он всё ещё смотрит на меня. — Но никто добровольно не стал бы созерцателем, если бы у него был выбор. Либо ты стала добровольцем, чтобы выбраться из нищеты, но тогда ты бы об этом знала, либо…
Я хочу заставить его замолчать, не хочу слышать правду. Но у меня в горле будто застрял ком. Я открываю рот, но ничего не могу сказать, а потом становится уже поздно.
— … ты из стоящего на границе детского дома, как и Силвер Квайл.
У меня такое чувство, будто кто-то ударил меня по лицу. Глаза начинают гореть, и я их закрываю, прежде чем по щекам покатятся слёзы. Скиннер опускает свою руку, и я отворачиваюсь.
— Джо, а что ты думала, откуда берутся все эти созерцатели? Ты думала, что…?
— Я ничего не думала, — выдавливаю я, и это правда. Всегда, когда мои мысли угрожали отклониться в сторону, всегда, когда я начинала задавать вопросы, в моей голове появлялась своего рода завеса. Барьер, который мешал мне думать дальше. Пейшенс — это всё, что имеет значение. Всё, чем я являюсь — это созерцатель. Самое главное — это подопечный. Прошлое — ничто иное, как тень. Будущее — просто туман. Всё, что важно — это здесь и сейчас позаботиться о подопечном. Этому они научили нас в школе созерцателей и это то, с чем я могу справиться. Но не с этой внезапной бурей эмоций, с воспоминаниями, которые грозит вызвать Скиннер.
— Вспомни, Джо, включи свои мозги. Это жизненно важно. Как ты попала в город?
Голос Скиннера доноситься до меня теперь, как через вату.
Моя голова начинает болеть, и внезапно я вижу саму себя… Мои грязные пальцы лежат на колючем, сером одеяле. За окном ночь, когда они заходят в общую спальню и просто вырывают меня из сна. Я ничего не говорю, не плачу и не спрашиваю, когда они садят меня в машину вместе с двумя крепкими мальчишками. Мне холодно, на руках появляются мурашки, а пальцы коченеют. На горизонте красная полоса прорезает черноту неба. Хотя я люблю восходы солнца, я не могу сосредоточиться на красоте этого утра. Машина трогается с места и…
Я распахиваю глаза и смотрю на Скиннера.
