— Где истинные старые образы? Они различны, — говорил молодой изограф Автоном Иванов, старательно нанося заостренной серебряной палочкой по отбеленной доске рисунок образа Печерской Божьей Матери. — Древние лики темны и не светозарны. Премудрость в том, чтоб писать то, что видим, истина не следует за обычаем. Бог первый художник. Не сам ли творец учит нас иконописанию? Он открывает нам мир через дела рук своих и награждает соображением.
— Не по попущению Божьему умножается на русской земле непотребное иконное письмо, — возражал ему старший из мастеров Иван Мировский. Седые его волосы перехвачены шнурком, белая борода густа, на плечах весь в пятнах красок старый кафтанец. — Вот посмотри, — старик повернулся к глухой стене палаты и указал перстом на образ Господа Вседержителя.
За спиной художников вдоль всей стены стояли готовые иконы и смотрели огромными печальными глазами. Даже колеблющийся свет свечей не менял выражения их скорбных остановившихся взглядов. Кто бы ни глянул на этот ряд, сразу же заметил бы, что здесь стоят рядом иконы старого традиционного письма и иконы, писанные в новой манере. На старых все условно: одни фигуры больше других; в руках у святых атрибуты — Павел с книгой, Петр с ключом, пророки со свитками, мученики с крестами. Перспектива обратная: здания вдаль как бы не сужаются, а расширяются; лес обозначен одним деревом, город — домом. Фигуры же самих святых лишены правильных пропорций. А на иконах нового письма образы материальны, фигуры телесны и анатомически правильны. Здесь проработаны все детали, складки одежды, пряди волос, тени. На иконах нового письма много золота, они ярки, красочны.
— Смотри, смотри! — тычет пальцем старый мастер. — Глаза бы мои не глядели! Пишут Спасов образ… Лицо раздутое, оплывшее, уста червонные, власы кудрявые, руки и бедра толсты, а весь яко немчин брюхат… Плоть опровергоша небесное и духовное.
— Однако Симон Ушаков парсуны пишет, прямо из жизни на доску кладет, — вновь осмеливается возразить молодой изограф.
Другой молодец, светловолосый и худой как святой мученик Васька Познанский, его поддерживает:
— Что парсуна, что парсуна?! Парсуна не Спас. Человек. Но и иконы сиречь образы прежде живших, оживление мертвых, бессмертие им, слава и хвала. А кто темноту и мрак почитает больше света? Образ должен быть светозарен!
— Прости меня, неразумного, отрок, но не грешно ли образы святых списывать с грешных людей? — смиренно вопрошает старый мастер.
Но Автоном и здесь за словом в карман не лезет:
