Только теперь, спустя много лет, я вижу нелепость обстановки нашей квартиры, где великолепный письменный стол деда, наш с сестрой старинный письменный столик, обеденный стол красного дерева и большое зеркало в деревянной оправе соседствовали с табуретками, самодельным фанерным шкафом и хлипкими железными кроватями. Над письменным столом висела большая географическая карта, на которой все, что было за Волгой, называлось «Степь кочующих калмыков». Когда мы с сестрой стали взрослыми, нашу комнату № 32 на третьем этаже пришлось разгородить. Перегородка прошла посередине единственного окна, для чего потребовалось сделать утолщение на средней створке рамы. Таким образом окно делилось пополам и освещало обе половины огромной комнаты.
И вот я стою под окнами дома. В полуподвальном помещении размещались тогда почта и аптека. Теперь ничто не говорит об этом, не осталось никаких дверей и даже намека на них. Все полуподвальные окна выравнены в одинаковые прямоугольники. Разглядываю снизу наше окно. Оно выглядит так же, как и тридцать лет назад. Надо войти в дом, подняться на третий этаж и открыть знакомую дверь. Но сделать это непросто. Не потому, что при входе сидит вахтер «Информэлектро», — непросто открыть дверь и войти в свое прошлое, в комнату, где проходила жизнь твоих родителей, где ты сам впервые осознал свое «я».
Большая комната кажется просто громадной из-за своей пустоты. Несколько письменных столов, пишущая машинка, яркие японские календари на стенах, лампы дневного света. Ничего родного. Только вот оконную раму не сменили. Окно оттуда, из той жизни. И больше ничего.
— Вы к кому? — спрашивают меня.
К кому я? К самому себе, к своему прошлому. Надо что-то объяснить этим милым женщинам — блондинке, брюнетке и даме с ярко-рыжими волосами.
— Понимаете, в этой комнате я вырос и прожил больше двадцати лет. Хочу посмотреть…
Дамы удивленно замолкают, обдумывая ситуацию, а я направляюсь к окну. Вот здесь мы с отцом подтесывали раму топором, взятым у соседа. А вот образовавшаяся, к нашей досаде, щель возле подоконника, которую каждую зиму приходилось замазывать, предварительно заткнув тряпкой. Все на месте.
— Спасибо!
Дамам уже захотелось поговорить, но мне не до разговоров, я быстро направляюсь к двери.
Вся точно соткана из света,
Она стояла так бела,
Что всем казалось: башня эта
Сама по воздуху плыла.
Хорошо сохранившаяся Мостовая башня дает нам представление о традиционно русских архитектурных формах. Они как бы повторяют в камне черты деревянного зодчества Руси. Приземистый четверик с широкими проездными арками, стены его разделены на три части узкими колоннами. Барьер поверху с глубокими квадратными ширинками (впадинами), в каждой из которых вставлены столь характерные для второй половины XVII века цветные изразцы. За ними на четверике широкое гульбище — обширная терраса, ведущая вокруг второго четверика. Он уже более наряден, каждая стена с тремя окнами. Наличники окон старомосковские, украшены резным камнем. На втором четверике — восьмерик.
Пожалуй, больше всего Измайловская Мостовая башня похожа на Никольскую башню Кремля в том виде, в каком она была в XVII веке. Известно изображение первого здания Московского университета, стоявшего на том месте, где сейчас расположился Государственный Исторический музей. Напротив него — Никольская башня. На этом рисунке она смотрится почти точной копией измайловской Мостовой. Такой же четверик на четверике и на нем восьмерик. Только шатер на кремлевской башне острее. Теперь Никольская башня выглядит иначе, ведь Кремль много раз перестраивался. На плане Кремля, сделанном с птичьего полета и относящемся к первому пятилетию XVII века, вообще не узнать ни одной из современных кремлевских башен.
Над каждым проемом ворот полагалась икона. Скажем, на Никольской башне был образ Николая Чудотворца. Над проездом Мостовой башни мы тоже видим каменный киот. В него был вставлен образ Спаса Нерукотворного.
Башня строилась почти одновременно с Покровским собором. Впервые о строительстве моста и башни упоминается в документах Приказа Тайных дел, в записных его книгах за 1673 год:
