В тридцатых и сороковых годах нашего века в одноэтажных и двухэтажных каменных домах, входящих в прямоугольник Государева двора и построенных уже К. А. Тоном при устройстве богадельни, жили люди. В северо-восточном углу была баня, доставшаяся нам от богадельни, в юго-восточном располагалась начальная школа.
В баню ходили по субботам. В раздевалке стояли предлинные деревянные лавки, на которых раздевались и складывали одежду, а в моечной — такие же лавки, только каменные. В парной военной богадельни можно было посадить на полок и ведущие к нему ступени сразу целую роту. Шайки в бане выдавались казенные, а вениками торговал одноногий старик, ловко прыгавший на костыле. Я теперь думаю, не остался ли он при бане еще со времен богадельни?
На Государевом дворе баня была и в XVII столетии. У Ивана Забелина есть описание бани того времени, «мыленки», как она тогда называлась, хотя в ней не столько мылись, сколько парились. Устройство царской бани немногим отличается от устройства современных деревенских бань. Такой же предбанник, каменка с булыжниками, печь, полок и те же веники. Разве что печь в царской бане была изразцовая, да в переднем углу предбанника висели икона и поклонный крест. Лавки в предбаннике покрывались «красным» сукном. А в парной «на лавках, на полках и в других местах мыленки клались пучки душистых, полезных для здоровья трав и цветов, а на полу разбрасывался мелко нарубленный кустарник — можжевельник, что все вместе издавало приятный запах»[61].
В тридцатые и сороковые годы в юго-западном углу Государева двора вместо каменной постройки стоял длиннющий сарай, начинавшийся от угла и доходивший почти до Семейного корпуса. В угловой его части располагался «клуб», что-то вроде зрительного зала. Но я не помню, чтобы в клубе бывали какие-нибудь собрания или представления. Он стоял пустой, темный, мрачный. Однако пожилые люди говорят, что в двадцатые годы и в начале тридцатых в клубе бывало кино и ставились спектакли. Потом здесь сделали склад. Рядом, помнится, работала библиотека. Затем устроили что-то вроде кухни, пекли блины, пироги, булочки. Вспоминается это по запахам ванили и подсолнечного масла.
В другом конце сарая устроилось домоуправление нашего городка, а во время войны — булочная. У этой булочной в шесть утра собирался ежедневно весь наш островной люд. Все занимали очередь. Ребятишки играли, взрослые обсуждали невеселые военные новости. К семи часам все получали свои хлебные пайки и бережно разносили их по домам. Стоять в очереди приходилось потому, что все работали, иждивенческих карточек, по которым выдавалось триста граммов хлеба на день, было немного. Работали и подростки. Я пошел токарем на завод «Аремз» и стоял у станка, как и все, по двенадцати часов без выходных. Хлеб надо было получить до работы. А после завода мы шли на огород: весь наш остров поделили на небольшие участки, где мы сажали, выращивали и караулили по ночам картошку. Наш огород располагался как раз на том месте, где когда-то стоял Регулярный сад, о чем мы, конечно, не подозревали.
Пожалуй, единственное, что мальчишкам было известно из истории острова, — это то, что в большом каменном сарае северо-западного угла Государева двора хранился найденный Петром I ботик. Об этом сообщала полустершаяся надпись на помятом железном листе, висевшем на стене сарая. Анна Петровна помнит стоявший в этом помещении мраморный пьедестал и большую памятную доску с надписью золотыми буквами по серому мрамору.
Основатель российского флота в детстве боялся воды. Старший его брат — Федор Алексеевич и учитель юного Петра — Тиммерман всячески старались приучить его к воде. Они купались вместе с Петром в Измайловском пруду и катались по нему на лодках. И вот в 1691 году Петр с голландцем Францем Тиммерманом забрел как-то на льняной двор и обнаружил там иностранный ботик.
