— Больная! — орет, я успеваю схватить папку, но его рука уже вся в крови клешней вцепляется в запястье и давит так, словно сломать хочет.
— Больно! Придурок!
— Ты мне вообще нос разбила, бешеная, — выдергивает он рисунки, отворачивается, прижимая руку к носу, из которого хлещет кровь, но я не могу успокоиться.
Гнев и жажда мщения прессом прижимают все разумное. И я с криком и ревом бросаюсь на спину Никиты, пальцами давлю на глаза, что позволяет мне через мгновение достать выпавшую из его рук папку.
Но и тут Никита не теряется. Толкает меня спиной на пол и снова наваливается сверху, марая кровью. Но меня это не смущает, его, кажется, тоже, иначе как объяснить ухмылку и попытку показать, как его вся эта возня свиней возбуждает. Но не меня.
На глаза попадается заветная цель, что лежит в полуметре от меня. Тяну к ней руку, но ее зажимают стальной хваткой пальцы Никиты. То же делают со второй. Затем поднимают наверх, придавливая одной рукой, а вторую спуская к шее.
Теперь этот долбанный чужой муж думает, что поборол меня. Но недооценивает противника, потому что в следующую секунду я максимально широко раздвигаю ноги, затем скрещиваю их за его объемной спиной, в замок сцепляя стопы.
— Правильно. Бороться надо с равными себе по весу, мелюзга, — Никита смотрит на меня со смешком в пьяном взгляде. Но меньше всего мне хочется смеяться. Мне хочется доказать, что женщина сильна в своей слабости и возможностью отвлечь противника.
— Трахаться тебе тоже теперь предстоит с равным себе по статусу, — шиплю в лицо, напрягаю мышцы бедер и с максимальной силой, равной половине автомобильного пресса, давлю на бока Никиты. Его глаза тут же расширяются, и он сжимает зубы, выдыхая: «Охуеть!». При этом отвечает мне давлением шеи на давление.
Но понимая, что это не сработает, а мои бедра скорее пасть гиппопотама, захватившего крокодила, Никита применяет самое опасное из доступных оружий. Но прежде отпускает шею, давая глоток кислорода. Но тут же его забирает:
— Я люблю тебя, Алена. Люблю….
*** Никита ***
Отвлекающий манёвр или зов души, сам не знаю. Но почему-то сейчас мне хочется, чтобы она понимала. Люблю. Люблю. И мне уже откровенно насрать, сколько у нее там мужиков было, и что она пережила.
Сейчас, здесь, ее глаза, губы, лицо, окрашенное каплями моей крови, кажутся самыми настоящими, самыми правильными. И что бы не случилось дальше, знать, что есть в мире человек ее любящий, она должна.
Если, конечно, поверит. Потому что глаза из злых становятся почти безумными, она кусает мою губу. Да так сильно, что мне становится уже не до шуток, она ведь так и оторвать может. Резким движением переворачиваю ее, чтобы она села на меня и толкаю рукой вверх подбородок, чтобы из-за дискомфорта отпустила. И теперь она сидит на мне, задыхается, в какой-то момент хочет слезть, но я хватаю за бедра. Не даю.
— Ничего не ответишь?
Она молчит, долго так, напряженно, а потом наклоняется, и я впитываю запах крови, пота и ее собственного запаха, который не спутаю ни с чем. И вся боль в теле разом проходит, словно она льет на него бальзамом. Именно такие ощущения возникают, когда она слизывает кровь с губы и тут же целует.
В голове не остается мыслей, только желание, чтобы это сношение языком не прекращалось. Чтобы она вот так же обнимала ладонями мое лицо и не сопротивлялась, когда поглаживаю ее спину. Снова переворачиваю, уже не разрывая поцелуя, забираюсь рукой под подол платья, ласкаю ноги в чулках, поднимаюсь все выше, совсем теряюсь в пряном удовольствии, что дарят ее губы, что дарят глаза, так и не закрывшиеся. Словно ей надо запомнить этот момент, сфотографировать глазами и никогда не забывать. Иначе как объяснить, что мы потерялись во времени, а ее руки уже расстегивают мне ремень.
В какой-то момент пульс во всем теле становится одним сплошным шумом в голове, словно звон в ушах после выстрела. Но самое главное — это жажда поскорее снять лишнее и соприкоснуться важным, словно сейчас произойдет извержение Везувия, и мне нужно успеть познать все, что может мне дать жизнь. Пальцы покалывает, губы горят, глаза слезятся, но я продолжаю задирать подол отвратительного платья, языком не давая Алене отвлечься. На то, как рву корсаж на груди, чтобы наконец ощутить тело в полной мере, как рву ее трусы, чтобы наконец погрузиться в тесное горячее нутро.
И я почти это сделал, Алена сама помогает мне, как вдруг все тело поднимается в воздух, а сквозь звон в башке я слышу рев отца. Не сразу, но постепенно его голос становится отчётливее.
— Свадьба! Невеста одна! Брата украли! А ты как животное на полу совокупляешься?! Ты совсем страх потерял?
— Так тебя волнует, что я трахался на полу как животное? Ален, пошли в постель… — пьяно хмыкаю я, и только потом осознаю все, что сказал отец. Мелисса уже помогает Алене подняться. В проеме двери мелькает лицо жены Черкашина. По телу проходит ледяной ток, и я вскакиваю.
— Что значит брата украли?! Мама, Сережа же на сборах!
