– Так-то оно так, Прозор. Вот ты только что сказал – мол, нечисти и людям лезть друг к другу ни к чему. Может, оно это и верно… Может, – хмыкнул старик. – Да только вот кто хотел с русалкой на озере познакомиться и об ее житье-бытье расспросить, а?! – рассмеялся Любомысл. – Сам себе противоречишь, друг Прозор. Ты ведь с ней первым заговорить хотел, а она, чтобы худа не вышло, от тебя сбежала. Ей это действительно ни к чему – с каким-то человеком, да еще с мальчишкой знаться! Я думаю так: люди называют русалок, леших, водяных, болотников – в общем всех, кто на кромке – меж людским миром и миром богов живет – нечистью. А ведь люди не правы, ой как не правы! Я считаю, что на самом деле это – младшие боги. Вот так! И ни к чему божествам с людьми знаться – до добра это не доведет. Так что в этом ты прав, Прозор: у богов свой мир. Захотят – покажутся людям. Как вот, например, тебе русалка показалась. Захотят – скрытными останутся, это их воля. Вот Перун – бог грома и молний – часто людям показывается? Нет! Мы только его огненные стрелы видим. А Сварог, Даждьбог, Хорс, Ярило? Это ведь солнечные божества. Только мы видим лишь то, что они творят: свет, солнце, тепло. Но не их самих! Может, они кому-то и показываются, но я этих людей не знаю.
– Хорошо… – удивленно протянул Милован. – Значит, по-твоему, Любомысл, леший – тоже бог?
– А как же, парень? Конечно! Род, когда создавал богов и все сущее, кому поручил леса сберегать? Не знаешь, не догадываешься? А ты поразмысли. То-то же! – рассмеялся старик. – Род создал леших для охраны леса от людей и прочего непотребства. Леший – лес бережет, водяные – воду, реки, озера, источники. Чтобы не засоряли их люди, и беды водяным жителям не чинили. Полудницы, к примеру, – поля охраняют, болотники – болота. В общем, к каждой частице земли свой хозяин приставлен. Вот так… Ну, а о лешем скажу так – он хоть и младший бог, но власть ему дана немалая. Без него лес станет, как неухоженный колодец у нерадивого хозяина – плесенью зарастет, всякая гадость в нем заведется и вода испортится. Выпьешь – отравишься! Знаете, мне кажется, что с той нежитью, что из Гнилой Топи выползла, станут не только волхвы и ведуны биться. Младшие, а может и старшие боги в борьбу вступят! Такое у меня предчувствие. А я редко ошибаюсь – жизнь длинную прожил. То зло, что в болоте сидело и на свободу вырвалось – не нашего мира, и не наши темные боги его сотворили.
Убедительные слова Любомысла подтверждали мысли Прозора: похожие догадки уже приходили ему в голову. Ну что же, он тоже будет бороться с тем, что вылезло из древнего болота. Он-то знает, что там иной мир, там мертвяки ходят, что до полусмерти напугали его в детстве. Пусть боги бьются по-своему, а он сразится по-своему. Правда пока, не знает как. Ну да это дело наживное – главное начать. Упыря они уже почти изничтожили.
Губы Любомысла тронула загадочная улыбка, и старик с торжеством сказал:
– А я ведь не только про всякие заморские чудеса знаю – где какая нежить водится. Я ведь еще и нашего лешего видел! А вот живую русалку не довелось, – вздохнул старик.
– Ну, это ты выдумываешь, – усомнился Прозор. – Я в лесу родился и всю жизнь в нем провел. Тоже много чего повидал, только леший мне ни разу не попался. А вот о нем, Борко, я всякое знаю: и худое, и доброе. Его крики люди частенько слышат. Да и вы наверняка – хоть раз, да слыхали его вопль. Но вживую владыку леса увидеть? – дружинник с сомнением пожав плечами, протянул:
– Вживую – не знаю. Леший – он мастер прятаться. Ну как ты разберешь: лесная коряга, мимо которой ты только что прошел, на самом деле может оказаться тем же лешим? Или филин, что из дупла на тебя глаза выпучил – настоящая он птица, или леший в него перекинулся? И где ты его видел, Любомысл? Ты ж по лесам особо-то и не бродишь?
Тут неожиданно, будто вторя словам Прозора, на ближайшем дереве ухнул филин. Его крик не остался без ответа: издалека откликнулся другой, затем, с противоположенной стороны, третий… Перекличка длилась недолго: венды увидели, что филин, подавший голос первым, сорвался с дерева и бесшумной тенью исчез в лесу.
Добромил, услышав о том, что хозяин леса может легко перекинутся в корягу или филина, вздрогнул от неожиданности и задал тот же самый вопрос, что и в начале ночи, когда из Гнилой Топи ударил морок и раздался заунывный вой:
– Это леший кричит, дядька?
Впрочем, испуга в голосе княжича не было. Скорее – любопытство. Любомысл это заметил. Добромил за считанные часы повзрослел – слишком уж много всего выпало на его долю в эту ночь.
Самому же Любомыслу уханье ночного охотника не понравилось. Не та птица, пением которой можно услаждать слух, да еще в темную, предутреннюю пору. Старик, по своей давней привычке беседовать с Добромилом, как с маленьким, и чтобы заодно развеять неприятный осадок, заговорил нарочито весело:
