– Борко прав! Это не простой филин. Вы когда-нибудь слышали про таких птиц? Вы видели филина утром, при ясном свете? Я нет, хотя лесу всю жизнь прожил. Может – это какой бог в обличье филина сейчас над нами пролетел! Уж больно огромен и отважен. Думаю, стрелы из твоего лука, Милован, для него не страшней соломинок. В следующий раз думай, на кого руку заносишь, отрок.
Милован, опустив голову, смущенно теребил кончик уха. Его и без того румяные щеки побагровели, и стали схожи с наливными яблоками. Это ж надо так оплошать! Эх!
– Да я что… Я ничего… – бормотал парень. – Не сообразил как-то. Рука сама к луку потянулась…
– Ладно, научишься и ты соображать… когда-нибудь, – снисходительно бросил Прозор. – Вон, друг твой скоро научился. – И, кивнув на Борко, он едко усмехнулся. – Вам вообще хорошо друг друга учить. А я, и вот он – мудрый Любомысл, вас обоих будем на верный путь наставлять. Верно, Любомысл? Чего молчишь? Кстати, а ты что про такого огромного филина скажешь? Как думаешь, кто это был? Отвечай, грамотей.
– Сам же только что сказал, что может это бог какой. Вот тебе и весь сказ. Не знаю. Ты ж у нас в лесах, как кошка в съестной клети себя чувствуешь! Ей тоже все знакомо, все ведомо: где какая норка мышиная, где жбанчик со сметаной радивая хозяйка хранит. Вот сам и гадай – кто это сейчас летел? Одно вам скажу, други. – Любомысл торжественно вздел вверх палец. – Это не нежить над нами кружилась. Та дневного света избегает, он для нее смерть…
Да, Любомысл прав. Нежить дневного света боится – это все твердо усвоили. Дневного света и еще серебра. Только вот не все люди понимают разницу между нежитью и нечистью. Нежить – это неживое, мертвое, а нечисть – это живое, но почему-то считающееся нечистым. Людьми считается. Хотя, чисты ли люди сами, чтобы давать такое прозвание неведомому, неподвластному для их разумения? Это еще вопрос…
– Прозор, а долго еще ехать? – спросил Добромил. – Что-то мой конь ведет себя неспокойно. Не знаю, что с ним случилось. Уж не захворал ли? Или чует чего?
– А что не так княжич? – вмиг посерьезнев, обернулся Прозор. – Что с ним? Думаешь, прихворал? Надо глянуть…
Впрочем, и так, без гляденья Прозора, было видно, что с белоснежным, княжеским красавцем-конем творилось что-то неладное. Жеребец взбрыкивал задними ногами, будто отмахиваясь от несуществующего врага, что подкрадывался сзади. Неожиданно всхрапывая, конь мотал головой, – будто видел что-то страшное. Шел боком, скосив на княжича темный глаз. Добромил успокаивал любимца как мог, но получалось у него не очень-то ладно. Вернее – совсем не получалось. Жеребец на какое-то – короткое – время утихал, а потом снова начинал высказывать непонятно откуда взявшийся норов.
– Дичко! Дичко! – похлопывая по изогнутой шее, успокаивал жеребца Добромил. – Ну что ты боишься? Смотри – все спокойно! Ты же ночью хорошо себя вел! Что случилось? Вон, гляди, какая благодать кругом – солнышко, лес. Травка свежая под копытами. Хищного зверя не видно, а если он и бродит неподалеку, так нас забоится. Все хорошо. Ты глянь – другие кони спокойны. Никто не артачится. Стыдно, Дичко! Успокойся!
Но жеребец не слушал увещеваний маленького всадника. Коня что-то беспокоило. Год назад его подарил Добромилу отец. Тогда Дичко был еще жеребенком-подростком. Добромил весьма гордился тем, что сам его объездил. И до этого утра любимец вел себя спокойно, был послушен и великолепно слушался седока. И вот…
Неожиданно конь успокоился. Воспользовавшись этим, Добромил спешился и стал внимательно осматривать упряжь. Все на месте; все подтянуто как надо: не слишком сильно, но и не слабо. В меру. Потертостей нигде не видно. Да и не должно их быть – все нарочно сделано и пригнано именно под этого жеребца. И княжич за ним с тщанием ухаживал: при малейшей возможности скреб коня упругой скребницей, удаляя вбившуюся пыль; когда мыл, то тер особой мягкой щеткой морду, а жесткой – тело жеребца; маленьким ножом прореживал гриву и хвост; умасливал копыта и вычищал их хитрым крюком. Только вот прошлым вечером этого сделать не удалось. Ну да на это была особая причина. Не до ухода за конем – надо было выжить. Ничего, как будет большой привал, княжич обязательно обиходит своего любимца. Добромил вскочил в седло. Сейчас Дичко вел себя, как и подобает благородному коню – спокойно. Необъяснимый испуг прошел.
– И что это на него нашло? Не понять, – вздохнул Добромил. – Второй раз за утро…
Жеребец шевельнул ушами, и, будто бы вздохнул, услышав эти слова.
– Хорошо, как приедем, мы его осмотрим, – сказал Прозор. – Может – на нем клещ какой сидит. Их сейчас много навыползало. Иль еще какая причина. Найдем, отчего он норов кажет.
