– Как только я их скрючил, – точно, как тут нарисовано, все и началось.
– А как началось? – спросил Велислав, – ты почувствовал что-то? Или, как еще иначе? Тоже самое, что мы ощутил? Или как?
– То-то и оно, что или как… Прежде чем Добромил успел крикнуть, что тьма нависает, передо мной вдруг тень людская возникла. Она, ну совсем как человек, только почему-то этот человек прозрачный. А потом вдруг стал весь красный, а на голове у него железная корона надета. Он вроде бы что-то начал говорить, только я ничего не понял. Слова какие-то булькающие. И ко мне направляется – и руку тянет. Я испугался – жуть! Стал вроде бы как от него отстранятся: рукой отводить. А сам чувствую – меня рука не слушается. Пальцы на ней будто окаменели, и с них в ту сторону, где тьма возникла, какие-то искры, или даже будто молнии летят! Но почему-то невидимые. Но я это чувствовал! А этот – с железной короной совсем рядом уже! А остальное вы видели: тьма, замок какой-то древний появился… Холод, завывания…
– А чего ж ты руку-то обрат не разложил? Чего пальцы не распрямил? – досадливо спросил Любомысл. – Раз видел, что такая жуть началась! Не сообразил, что ли?
– Все я сообразил, Любомысл! – воскликнул Милован. – Говорю же вам: рука как каменная стала, и меня перестала слушаться! Знаете, такое во сне иногда бывает: бежишь, бежишь – а все на одном месте топчешься, и поделать ничего не можешь! Да все и было как во сне.
Любомысл взял лист, который по уверению Милована вызвал наваждение, разгладил и молча углубился в изучение. Смотрел он на него довольно долго, и видать что-то про себя соображал. Венды терпеливо ожидали, когда старик закончит. Попутно тишком озирались – не начнется ли опять какое-нибудь наваждение? Вроде все обошлось: Любомысл крякнув, присоединил лист к остальным, туго скатал, встал, снял с крюка свою наплечную суму, достал оттуда кусок беленого холста, и завернул в нее рукопись. После чего, с тщанием упрятал сверток на самое дно.
– Так спокойнее для всех будет, – разъяснил он. – Пусть пока ЭТО у меня лежит.
– Может, лучше их сразу сжечь? – спросил Милован. И пояснил: – А то попадет невзначай кому-нибудь в руки, тот как я пальцы сложит, и… Или вдруг, не допусти этого Род, к злому ведьмаку попадет. Борко, ты не против, если мы твою находку спалим?
Борко пожал плечами, про себя подумал: «А мне-то что? Жги! Самому виденье не понравилось. Лучше от этого подальше держаться. И безо всяких чудес неплохо живется…»
– Любомысл, я находку в печь пихаю. Ты как?
– Хорошо, – вдруг неожиданно согласился Любомысл, – жги…
Старик вытащил сверток, развернул и протянул черные листы Миловану.
– Жги, – повторил он, – печь вон там. Не промахнись!
Дважды повторять не пришлось. Милован схватил рукопись, вскочил, и бросился к печи. Отворив заслонку, он засунул в пылающее жаром устье рукопись, и для верности кочергой пропихнул ее подальше. Потом, подумав, подбросил пару поленьев. Туда же последовал и узкогорлый кувшин.
– Все, – торжественно сказал Милован, – больше никакой красный человек, с железной короной, никому не явится. Мне-то уж точно!
Неожиданно печь загудела, будто Милован к сжигаемому свитку плеснул того горючего масла, которое заливают в светильники.
Любомысл грустно усмехнулся. Если бы так просто можно победить все зло на земле, как это сделал Милован. Но… Умудренный жизнью мореход уже кое-что сообразил.
Вскоре огонь перестал гудеть, утих: вроде бы все прогорело. Довольный собой Милован направился к столу.
– Только ты знаешь что, Милован? – неожиданно сказал Любомысл. – Ты пока не очень-то надейся, что ты эти листы спалил. Не так уж легко все это делается! Думаю, и без тебя охотников такое сотворить находилось. Хотя, вряд ли: кувшин запечатан был.
– А что? – непонимающе спросил Милован. – Все! Готово! Небось один пепел в печи остался. И вообще, хватит загадками говорить, Любомысл!
Потом парень вдруг сообразил, что старик неспроста сразу отдал ему черный пергамент: наверное решил, что лучше уж сразу показать всем, что из этого выйдет, чем объяснять.
– Ты хочешь сказать, Любомысл… – начал он, и осекся.
– Да, Милован, не горит это, – невесело сказал Любомысл, – Не должно гореть. Слышал, как печь сразу загудела, будто там дров под завязку? Думаю, бог Огня уже имел с этим дело. Поди проверь. Там листы, ничего с ними не стало! Хотя, как бы мне хотелось ошибаться.
Милован подошел к печи, пошуровал средь угасающего пламени кочергой, и выдернул из устья целые и невредимые листы. С легким стуком пергамент упал на каменный пол. На листах даже не было ни единой подпалины. Милован, присев на корточки и послюнив палец, осторожно прикоснулся к свитку.
– Они даже не нагрелись, Любомысл, – изумленно сказал он. – Холодные!.. – Потом заглянул в печное устье: – А кувшина-то и в помине нет, выгорел весь.
– Как ты это понял, Любомысл, – тихо спросил Велислав. – Знал?
