Воздух стал густым и мутным, в нем ощущалось какое-то зловещее шевеление. Язычки пламени в масляных светильниках заколебалось, будто от дуновения легкого ветра. Казалось, какие-то невидимые, бесформенные тени мечутся в сгущающейся тьме, что-то выискивая и не находя.
Ощущалось, как что-то медлительное, и злобное заполняет собой ярус – неторопливо вползая в него из иного, совсем не людского мира. На мгновение, в наползающем сумраке, мелькнула далекая гора, на вершине которой, озаряемый вспышками синих молний, стоял величественный замок. Вокруг него клубились темные облака, а на стенах мерцал свет древних звезд…
Из тьмы доносился отвратительный клекот и далекие завывания неведомых чудовищ. Вендов обдало пронизывающим ветром ледяной пустыни.
Оцепеневшие люди безвольно глядели, как тьма неотвратимо ползет на них.
И вдруг, все исчезло. Будто и не было никакой тьмы, никакого наваждения и морока. Наступила тишина. Сколько она длилась – никто бы сказать не мог.
Любомысл дрожащими руками собрал листы пергамента и стал свертывать их в трубку. Велислав не отрываясь, смотрел на то место, где мгновения назад возникла тьма, и в ней появилось видение древнего замка… У остальных дергались губы и слегка постукивали зубы.
– Ну их к Чернобогу – эти письмена, – переводя дыхание, вымолвил Любомысл. – Ты прав Велислав… не стоит это читать. Пусть волхвы разбираются. Да вообще: надо их выбросить, а еще лучше – сжечь! Чтоб никто больше их не видел, и прочесть не смел! Что же это такое я чуть не призвал? А? Тьма, замок какой-то… холод. Не людское это дело. Старый пень! – выругал себя старик. – Ведь говорил же ты мне, – скорбел Любомысл, – говорил! И чего я тебе не послушал, старый дурачина?!
Милован сглотнул застрявший в горле комок и жалобно просипел:
– Любомысл, это не ты вызвал – это я виноват… Меня ругай. А лучше – стукни чем-нибудь. Мечом, например. Плашмя – по башке… Как ты каждое утро по нам стучишь…
Велислав, приподняв бровь, искоса глянул на него. Причем тут Милован? Уж не заболел ли парень внезапно – от пережитой-то страсти? Может, в разуме что-то сдвинулось? Такое бывает. И не у таких как он голова перестает соображать. Даже люди, известные спокойствием и неустрашимостью, и те порой полностью не могли совладать с собой, – особенно после внезапного испуга. Тоже начинали заговариваться, как вот сейчас Милован, но это быстро проходило. Такое случалось, но правда редко: и сильные люди в этом сами признавались, ведь до конца безумно смелых и отчаянных людей нет. А тут… Милован – он еще зелен, хоть и княжеский дружинник. Отрок он еще – по сути и в переделках не бывал. Он, да Борко.
– Ну, и как же ты этот морок вызвал, Милован? – поинтересовался Прозор, наверное тоже решивший, что с Милованом не все в порядке. – Заклинаний ты никаких вроде не знаешь, да и вообще: все слушали, что Любомысл читает с этих свитков. Выпей-ка лучше чуток хлебного вина. Сейчас оно никому не повредит. Я и сам немного отопью – авось полегчает.
С этими словами он плеснул в свою чарку чуть-чуть водки и махом опрокинул ее. Потом налил Милославу:
– На-ка, выпей парень, сейчас тебе это надо – как и всем нам.
Но Милослав отстранил подношение, судорожно вздохнул и сказал:
– Нет, спасибо, Прозор. Сейчас не буду, пока ни к чему. А эту тьму я вызвал так: пока Любомысл читал и переводил первый лист, я на другом рисунки рассматривал. Ты вот, Любомысл, не сворачивай пока эти листы: дай – я покажу как все произошло. Только делать то, что я делал, я в жизни больше не буду. Вы не бойтесь – я словами объясню.
Милован взял из рук Любомысла уже скрученные листы, развернул, перелистал, и вытащил один – нужный. На нем как раз и были нарисованы переплетения прямых линий со стрелами, непонятные знаки и человеческие руки, причудливо изгибавшие пальцы.
– Я ничего делать не буду, – предупредил молодец еще раз, глядя на напрягшиеся лица своих товарищей, – я просто расскажу.
– Да ты уж постарайся! – буркнул Прозор. – Только не хватало чтоб ты еще кудесником-неумехой стал! Постарайся без этаких страстей обойтись. Ты уж лучше с нами оставайся: придет время станешь справным воином. Я это тебе обещаю. А так – ни то ни сё: и там и тут недоучка.
Милован только отмахнулся. Прозор нес какую-то околесицу. Иногда на него такое находило.
– Вот! На этом самом листе, я этот рисунок разглядывал, – начал парень осторожно скосив глаза на необычное переплетение линий. – А потом, я невзначай стал по нему пальцем водить: что тут начертано повторять. Ну вот, гляньте – тут как бы самое начало. Ну, раз провел, другой… ничего… я ведь Любомысла слушал, как и вы. Да я и не ждал ничего. Просто вслушивался, что он там читает. А потом, я взял и пальцы сложил, как вот тут нарисовано. Видите четыре руки нарисованы, и у всех пальцы хитро и по-разному изогнуты. Так вот, как вторая рука нарисована, так я и сложил.
Он кивнул на рисунок руки с выпрямленной ладонью – на этой руке, которая казалось исхудавшей и болезненной, большой и средний палец были прямыми и отставленными, а остальные согнуты в верхнем суставе.
