— О, великая царица, достойная имени бессмертной богини, — начал он шепотом, еще стыдясь собственных слов. — У твоих ног я прошу об одном: прости. Прости меня! — воскликнул он. — Прости мне унижение, прости мне насилие, прости мне предательство! — кричал Посейдон, чтобы заглушить в себе голос рассудка, расчетливого божественного ума, пытающегося усмирить поток раскаяния трезвыми доводами.
— Мне нет оправдания! — каялся Кронид. — Ни молодость моя, ни божественное происхождение, ничто не может служить мне оправданием в том насилии, которое я совершил над тобой, о царица!
Прижав стиснутые руки к груди, ошеломленная Медуза слушала его речи, не веря происходящему. В ее глазах смешались растерянность и страх: никто и никогда не мог сказать, что видел кающегося олимпийца, тем более поведать, что бог раскаивался перед человеком в причиненном ему, смертному, зле.
Посейдон взглянул на горгону. Его лицо дергалось, губы тряслись. Царица вдруг поняла, что атлантид рыдает. Первым ее порывом было желание простить его, поднять с колен, прекратить это унижение. Однако тогда пришлось бы принять его предложение и стать его супругой. Верность богов своим женам известна всем, а Посейдона тем более. Медуза нисколько не сомневалась, что скоро надоест своему мужу и будет вынуждена вернуться на остров к сестрам грайям. Быть обманутой женой, пусть даже на самом Олимпе, — участь не для нее.
Значит, его надо отвергнуть, стать самым ненавистным врагом повелителя Атлантиды. Могущественный враг! Сколько их было, сколько будет? Число не имеет значения: врагов не считают, их бьют!
Растерянность и страх сошли с ее лица. Медуза стала такой же спокойной, умиротворенной, как несколько минут назад.
— Не молчи, — прохрипел он, стуча зубами от беззвучных рыданий. — Самое страшное, когда ты молчишь.
— А когда я кричу и сопротивляюсь, это тебя заводит, — устало произнесла она. — Ты мне сам об этом говорил, хохоча в лицо, выкручивая руки за спину. Помнишь?
Посейдон взревел раненым зверем. Горькая обида и смертельная тоска прозвучали в том громогласном крике.
Его рык, способный заглушить самый лютый шторм, эхом пронесся по пещере и вырвался наружу. Ошеломленные грайи отшатнулись от входа, опустили оружие.
— Я его предупреждал, — вздохнул Гермий, убирая свой меч в ножны.
— Она убила его, — прошептала Энио.
— Пронзила ножом, — эхом откликнулась Пемфредо.
— Лучше бы оскопила! — прошипела Дино.
Гермий печально покачал головой: Форкиды по-прежнему были безжалостны к врагам и ненавидели Кронидов, истребивших их род.
— Он жив, но пронзен насквозь, — сказал посланник богов. — Я предупреждал его.
— Медуза добьет его.
— И бросит тело в море.
— Нет. Лукавый говорит о другом. — Прищурив глаза, Дино неустанно следила за Гермием, будто ожидая нового подвоха. — Ведь так, Гермий?
В зеве пещеры появился серый силуэт человека. Он шел тяжело, как пьяный или смертельно раненный. Посейдон чувствовал себя именно таким. Пробитая словами Медузы грудь ныла тяжелой обидой, зияла язвой горечи, в которой сбивалось с ритма униженное сердце Кронида.
Его взгляд был страшен. Грайи невольно вновь подняли оружие, чувствуя смертельную угрозу. Атлантид захохотал, обращая лицо к яркому летнему небу, и прыгнул навстречу клинкам, презирая их острую сталь.
Гермий едва успел схватить его сзади, насильно оттянуть от суровых воительниц, готовых к лютому бою с обезумевшим богом, коим был Посейдон в ту минуту.
— Пусти! — взревел атлантид, пытаясь высвободиться из крепких объятий. — Пусти! Уничтожу, мерзкий предатель!
Но Гермий только крепче сжал зубы, напрягая все свои силы. Он постепенно отступал к камням, таща за собой беснующегося Посейдона, выкрикивающего проклятия в адрес воительниц, которые с надменными лицами наблюдали его позор.
— Пусти! — заорал Виктор, взмахнув руками, пытаясь освободиться от захвата.
Перед глазами был белый потолок комнаты, но плечи еще чувствовали крепкую хватку Гермия. Ковалев быстро поднялся и сел, желая убедиться в собственной свободе. Голова слегка кружилась.
— Что за черт! — злым шепотом произнес Виктор, тщательно протирая глаза. — Что за черт!
Сила видения не отпускала его, мороча разум галлюцинациями. Вот шкаф превратился в валун, вот из стены вышла разъяренная гарпия с мечом в руке, морской прибой лизнул голые ступни. Ковалев вскочил, едва не столкнувшись со столом, — видения отхлынули.
— Черт! — Он растер лицо ладонями.
Виктор тяжело оперся о стол, отдышался. В этот раз головокружение было не столь сильным, но призраки сна не отпускали. Он готов был обнять круглый стол посреди комнаты, если бы хватило рук, вцепиться в него, словно утопающий в обломок корабля, чтобы не оторваться от реальности.
