Он выглянул из окна в сад. Гуси плескались в жестяном корыте, махая крыльями, обтирая бока длинными шеями, перебирая перья оранжевыми клювами. Ковалева привлек женский смех. Он вытянул шею, чтобы увидеть происходящее. Лиза играла со щенком, пытаясь отобрать у верткого собачонка тряпку. Рафинад злился, урчал, мотал головой, радуясь веселой забаве.
Загорелое гибкое тело Лизы прикрывала полосатая тельняшка без рукавов — явно с Макарова плеча, старые джинсы подвернуты до колен, ступни измазаны в грязи. Видимо, девушка занималась огородом, когда неутомимый Рафинад приволок откуда-то кусок ветоши.
Ковалев отошел от окна, боясь, что его увидят.
— Хороша, — прошептал он, вынимая из кармана брюк сигареты.
Хотелось рассмотреть красавицу поближе. Но как? Не будешь же дальше подсматривать, словно озабоченный юнец. А выйти просто так — нагловато. Значит, следует все превратить в случайность.
Виктор взглянул на себя в зеркало, висящее у двери на кухню. Темно-русые волосы немного слежались от подушки. Ковалев сплюнул на ладони, пригладил торчащие вихры, а трехдневная щетина — он огладил ладонью лицо — сейчас в моде, только вряд ли это известно Лизе. Ладно, бриться уже поздно, тем более что кожа на щеках, лоб и нос обгорели на солнце. Тут прикасаться больно, не то что бриться.
Виктор прищурил светло-серые глаза, надменно глядя на отражение. Потом взглянул исподлобья. Так сурово, как у Макара, не получилось, зато вышло довольно обольстительно. Ковалев приподнял левую бровь — еще лучше. Для дурочек — просто неотразимо. Только Лиза не дура.
Он взял с газовой плиты спички, прикурил. Немного поразмыслив, сунул коробок в карман. А вот с животом надо что-то делать. Растет, зараза. Ковалев подтянул брюшко и вышел во двор.
Лиза стояла спиной, склонившись к собачонку. Виктор выпустил дым сквозь зубы: моя ты хорошая.
Девушка почувствовала его похотливый взгляд, обернулась.
— Господи, Лиза! — Ковалев сделал вид, будто только что заметил ее. — Простите. Я вас напугал.
Девушка спрятала упавшую на глаза прядь за ушко.
— Ничего, — ответила она, отдавая тряпку на милость Рафинада.
Глаза ее блестели от испытанной радости игры, алый ротик был чуть приоткрыт — баловство немного утомило. Виктор откровенно разглядывал девушку, продолжая изображать смущение:
— Простите, ради бога.
— Ерунда. Я думала, вы будете спать долго.
Она говорила с ним без прежней неприязни, но холодность в голосе осталась.
— А Макар?
— Он в шесть уехал в кузню.
— В кузню? В такую жару?
Легкая улыбка коснулась губ Лизы.
— Такая у него работа. К тому же он нормально переносит жару.
— Завидую. А я чувствую себя на таком сильном солнце как вареный рак.
— Вам надо обработать ожоги и рану, — заметила Лиза.
— Вы так думаете? — Виктор коснулся пластыря на щеке. — Если вас не затруднит… — Он поморщился, словно от зубной боли.
— Нисколько. — Лиза пожала плечиком, прошла в дом.
Царапина после Любиного лечения его почти не тревожила. Ковалев хотел сорвать повязку, но передумал. Это сделает Лиза своими маленькими пальчиками.
Рыжий петух с лихо заломленным алым гребнем вскочил на каменную плиту, стоящую у сарая, и заорал, широко разинув клюв. Виктора вновь заинтересовал камень. Петух настороженно покосился на него, когда Ковалев коснулся края плиты. Недовольно покудахтав, гордая птица соскочила на землю и удалилась к своему гарему.
Виктор внимательно осмотрел оспины на камне, прямоугольное отверстие в центре плиты — дело рук человеческих. Только вот что оно означает? И зачем оно Макару?
Он спросил о плите Лизу, когда девушка намазывала его руки кремом.
— Звездная карта, — обыденным тоном ответила девушка, суетясь вокруг сидящего на деревянном чурбаке гостя.
— Вы серьезно?
— Так Макар говорит. Сережка Балабнов выпахал ее за Балкиным озером, хотел на бут для фундамента пустить, да Макар выкупил. За пару бутылок малиновки.
Слушая Лизу, Ковалев наслаждался: прохладный крем остудил горящую кожу, а заботливая девушка нет-нет да и невольно прикоснется грудью к плечу или прислонится бедром к его ноге. Виктору очень нравились ее кругленькие грудки: ничуть не отвислые, словно Творец, создавая их, разрезал ровно напополам круглый плод. Острые сосочки проступали сквозь материю тельняшки. Ковалев уже прикидывал, как ляжет на эту грудь его ладонь…
— А-а-а! Сука! Твою мать! Куда лезешь, тварь!
Гость вздрогнул.
— Скотина! Шоб ты сдохла, падлюка!
Лиза тихо засмеялась:
— Страшно?
— Что это было? — Виктор растерянно моргнул.
— Соседка с коровами управляется.
Из-за дощатого забора, разделяющего два двора, понесся отборный мат.
— Сейчас будет больно, — предупредила Лиза и сорвала пластырь с раны на щеке.
Виктор дернулся.
— Ничего-ничего. — Лиза подула на ранку. — Почти зажило и порез неглубокий.
— А щетина? — капризно произнес раненый, морщась от боли.
— Ой, прости. Я просто…
Ковалев спохватился: надумал капризничать. Ты мужик или где? Терпи же, размазня.
— Ничего страшного, — отмахнулся он. — Немного неожиданно, но терпимо.
