— Я ни на что не рассчитываю, — вдруг произнес он после долгой безмолвной паузы. — И не заставляю. Свое обещание я сдержу, а делать или не делать все так, как я сказал, это ваш выбор. Я знаю, что такое боль, страх и отчаяние. Слишком хорошо знаю. И я хочу, чтобы все познали это вслед за мной.
Он повернулся к ней, внимательно взглянул в ее бледное, ничего не выражающее лицо и мерно тихо произнес:
— Я хочу показать людям, что значит истинное страдание и ужас. Я собираюсь обрушить этот мир.
Рицко ничего не ответила, и только лишь ее пальцы чуть крепче обхватили его ладонь. И тогда Синдзи сказал еще одну вещь, после которой женщина закрыла глаза, беззвучно дыша в молчаливой ночной тишине опустевшей базы, и по ее щеке пробежали две яркие слезинки, а затем она открыла взгляд и слабо произнесла:
— Я сделаю это…
Синдзи позволил себе улыбку, не торжествующе-хищническую, а искреннюю, немного грустную, а затем, погладив еще недолго ее руку, начал медленно, обстоятельно и четко разъяснять, что от нее требуется. Женщина все это слушала молча, потупив взгляд и дыша так слабо, что иногда у Синдзи создавалось впечатление, будто та засыпала, однако каждый раз, когда он останавливался, ее ладонь несильно сжималась, и он продолжал инструктаж.
Через пятнадцать минут, поднявшись, он без слов взглянул в замерцавшие глаза Рицко, убедившись, что она все поняла, и кивнул.
— Пусть будет так, как будет, — произнес он, скорее, сам себе, чем женщине — Еще немного… Осталось еще немного. Надо переодеться, сегодня тяжелый день будет.
Развернувшись и уже собравшись отправиться в раздевалку, Синдзи вдруг замер, будто вспомнив что-то, медленно приподнял руку и разжал кулак.
— Да, кстати… — он неуверенно развернулся к Рицко. — У меня на ладони что-нибудь есть?
Та перевела на нее взгляд, с секунду задержавшись с ответом, и отрицательно покачала головой.
— Что ж… — он весело ей улыбнулся. — Так и думал.
А затем, отправив несуществующую красно-синюю пилюлю в рот, подмигнул женщине и пошел к выходу. Освещенный скудными лампами коридор по-прежнему зиял пустотой, так что Синдзи без приключений добрался до раздевалки, взял новый комплект одежды, проверил свои вещи в сумке и, переодевшись, вернулся в палату. Там Рицко, наконец, забылась сном, еще сохранив на лице следы пережитых мук, но все же поддавшись несущему покой умиротворению, хотя и являющемуся следствием крайнего истощения. Впрочем, скованные долгим напряжением мышцы и крошечные ниточки морщинок на лице постепенно сглаживались, расслаблялись, словно такая незначительная вещь, как тихое спокойствие, чудотворным образом гасила всю терзающую тело боль и зализывала раны на кровоточащем сердце. Груз тяжести, что давил в груди женщины, все еще был невыносимо силен, однако, как капелька освежающей прохлады душным летним днем, что-то тронуло ее душу ласковым иллюзорным касанием.
Насладившись видом смягчившегося лица Рицко, ее глубокого сна, благодатного, а может быть и грустного, Синдзи поджал губы и неслышно забрался к ней на кровать, не снимая одежды. Ночью ему не было никакого смысла блуждать по пустому городу, возвращаться домой было опасно, да и усталость в виде мутнеющего взора слишком явно давала о себе знать, поэтому он решил дождаться утра здесь, в тихой просторной палате с залитым водянистой жижей полом. Прислонившись спиной к холодной стене, Синдзи краем глаза скользнул по покачивающейся от медленного дыхания женщины простыне, под которой вырисовывалась все еще эффектная стройная фигура на боку с длинными соблазнительными изгибами сложенных вместе бедер, положил ее ослабшую, вывалившуюся из импровизированного одеяла руку себе на живот и с безмятежностью на легком сердце провалился в дрему. Как бы ему не хотелось, позволить себе заснуть он не мог, поэтому всю оставшуюся ночь балансировал на грани забытья, ныряя в неглубокий сон и в скором времени возвращаясь обратно, отчего голову заполнили сонмы разнообразных образов и панорам, реальных и фантастических, манящих и пугающих, и длилось это столь бесконечно долго, что в какой-то миг реальность перемешалась с вымыслом и мир потерял удерживающую его границу. Спустя вечность тянущихся как плавленая карамель секунд Синдзи обнаружил себя возле исполинского дерева, тонкого и элегантного, сияющего белизной, только почему-то перевернутого, которое раз за разом вопрошало «чего ты желаешь?», а затем, когда что-то схватило его и потащило вниз, он резко распахнул глаза.
И обнаружил себя все в той же палате рядом со свернувшейся во сне Рицко, скомкавшей вокруг себя всю простыню, судя по загоревшимся огням в коридоре, уже далеко не ранним утром.
«Черт, все-таки уснул».
