Пусть не сетуют на меня за то, что у меня так много лишнего времени и я перескакиваю с одного на другое, сейчас я вернусь к своей теме. А если это и не удастся, то спрашивается: так ли уж важно, что расскажет о своей поездке такой человек, как я, человек, который отвергает железную дорогу и все же ею пользуется, который бьет баклуши в постоянном ожидании развлечений и баловства, который принимает приглашение выступить перед публикой, хотя смотрит на эту деятельность крайне скептически, и для которого отрицание и высмеивание серьезной, настоящей, современной, деятельной, трудовой жизни стало каким-то гадким спортом? Нет, вовсе не имеет значения, что скажет о своей поездке такой романтик, и уж кому охота слушать этого шута, пусть слушает его с риском, что тот, по образцу юмористов, снова потеряет из виду свою якобы тему и будет искать ее с великим трудом. Возможно, что он из юмористов, а для юмористов, что бы там они ни писали, все их заглавия и темы только предлог, на самом деле у всех у них всегда только одна-единственная тема: удивительная печаль и, да позволят сказать, загаженность человеческой жизни – и удивление по поводу того, что эта жалкая жизнь может все-таки быть такой прекрасной и дивной.
А с моей поездкой дело обстояло так: пришло лето, мелодия моей текущей жизни не стала радужнее, заботы извне угнетали меня, а старые мои любимые утешения и развлечения, рисование и чтение, утратили многое от былого счастья, ибо я страдал от постоянной боли в глазах, хоть и знакомой, мне уже по прежним годам, но новой для меня по остроте и длительности. Я ясно чувствовал, что снова подошел к печальному концу исполнившегося желания и что моя жизнь должна теперь вступить в какую-то новую полосу, чтобы снова обрести смысл. За много лет и со многими жертвами мне удалось наконец создать себе пустынь, где я, скрытно и совершенно один, мог сидеть в своей келье и предаваться своим забавам и порокам – размышлять, фантазировать, читать, рисовать, пить вино, писать, – и вот это желание исполнилось, эта попытка исчерпала себя, а глаза болели, а работа, вместе с чтением и рисованием, больше не доставляла счастья, и из этого состояния должно было, как только оно станет нестерпимым и дожарит меня на своем огне, возникнуть какое-то новое состояние, новая попытка жизни, новое перевоплощение, как то со мной уже довольно часто случалось. Теперь надо было выстрадать, закрыть глаза, унизиться и принять судьбу. С этой точки зрения поездка в Ульм, назначенная, стало быть, на начало ноября, была мне очень кстати. Даже не принеси она ничего другого, она принесла бы перемену, новые картины, новых людей. Она прерывала одиночество, принуждала к участию, к вниманию, поворачивала к внешнему миру. Словом, она была мне кстати. Я уже начал строить планы. Перед ульмским литературным вечером я хотел посетить Блаубойрен, непременно перед этим вечером, я никак не хотел приносить туда, к прекрасной Лау и к моему другу, уныние и отвращение, часто нападающие на меня после таких чтений. Итак, я должен был выехать в конце октября. Но от моей тессинской деревни до Блаубойрена было далеко, мне следовало разбить эту длинную поездку на короткие приятные отрезки, сделать ее приемлемой, удобоваримой. На всякий случай я решил остановиться в Цюрихе, у меня там были друзья, и там я мог, избавив себя от ужасов жизни в гостинице, немного развлечься городской жизнью, хорошим вином, кино, быть может, театром. Однако при подсчетах оказалось, что эта поездка обойдется довольно дорого, а гонорар за ульмский вечер не был рассчитан на человека, который в поездке легко превращает дни в недели. Поэтому я ничего не имел против, когда вдруг пришло еще приглашение выступить перед публикой в Аугсбурге. Аугсбург находился, как я знал, всего в каких-нибудь двух часах езды от Ульма, не требовалось, значит, даже никакой промежуточной остановки. Я назначил аугсбургское чтение на два дня позднее, чем ульмское, и на том мы сошлись. Теперь моя поездка стала уже намного важнее и вероятнее, ибо теперь я увижу, думалось, не только Ульм и Аугсбург, старые швабские города, но и съезжу, конечно, из Аугсбурга в Мюнхен, где у меня было немало друзей и где я когда-то много лет назад, задолго до войны, провел немало славных, веселых дней.
Предварительно я связался с друзьями в Цюрихе, Ульме и Мюнхене, радушные ответы и приглашения усилили мою охоту к путешествию, и после долгих размышлений мне показалось даже возможным проехать участок Цюрих – Блаубойрен за один день. Из Цюриха, правда, нужно было тогда выехать в семь или восемь часов утра, а это казалось мне для конца октября огорчительно ранним часом, но могу же я в конце концов и принести небольшую жертву; улыбаясь, я выписал себе подходящие поезда.
