Я поступил правильно, Локарно был хорошим началом моей поездки. Я объел министров еще на несколько фунтов сладкого винограда на лучших, самых солнечных склонах Брионы и Гордоны и вновь, после долгого одиночества, насладился сидением с друзьями и болтовней, когда уста и глаза выражают то, что живет в человеке какими-то мгновениями и на пути через перо всегда теряет все лучшее и самобытнейшее. Ни в одном искусстве я не чувствовал себя до такой степени дилетантом и новичком, как в искусстве общения, но ни одно не восхищает меня больше, чем это, в те редкие часы, когда я могу заниматься им в доброжелательном окружении. Над Тамаро восходил один сияющий день за другим, и хотя чудесная прибрежная дорожка Ривапьяны уже утратила то волшебство уединенности и заброшенности, которым можно было там насладиться двадцать и даже еще десять лет назад, этот водный уголок все еще остается любимым убежищем. А едва удалившись от гостиницы, оставив позади несколько облюбованных экскурсантами улиц и проникнув в дикий горный край, оказываешься вне Европы и вне времени, среди камней и кустов, ящериц и змей, в бедной, но теплой и приветливой стране, полной красок и милых маленьких прелестей. Здесь я в прежние годы изучал бабочек и ящериц, ловил скорпионов и богомолов, сделал первые свои этюды кистью и в сопровождении приблудного пса по имени Рио бродил в жару целыми днями по бездорожью. Везде еще сохранились тогдашние запахи, везде вдруг знакомые мелочи, угол дома, забор сада, напоминали мне часы успокоения и выздоровления, которые я обрел там в самую тяжелую пору прежней моей жизни. Настоящее чувство родины вызывали у меня всю жизнь, кроме моего родного города в Шварцвальде, только, в сущности, эти места вокруг Локарно, и что-то от этого еще сохранилось во мне и меня радовало.
Четыре или пять дней я пробыл в Локарно и уже на третий день почувствовал одно из благ поездки, о котором прежде совсем и не думал. Я не получал почты! Все заботы, приносимые почтой, все притязания и все требования, предъявляемые моим глазам, моему сердцу, моему настроению, внезапно исчезли! Я знал, конечно, что это лишь роздых и что в следующем месте, где я пробуду дольше, все-таки опять придется попросить переслать мне всю эту дребедень, хотя бы письма. Но сегодня, сегодня и завтра, и послезавтра почты не будет, я человек, я дитя Божье, мои глаза и мысли, мое время и мое настроение принадлежат мне, мне одному, и моим друзьям. Ни редакций, напоминающих мне о себе, ни издателей, требующих корректур, ни собирателей автографов, ни молодых поэтов, ни гимназистов, просящих совета насчет их сочинений, ни писем с угрозами и бранью от каких-то германских союзов фанатиков, ничего такого, ничего, кроме тишины, кроме покоя! Боже мой, только прожив несколько дней без почты, понимаешь, какую кучу дряни, сколько неудобоваримой гадости проглатываешь ты всю жизнь изо дня в день. Это совершенно так же, как если некоторое время не читаешь газет (я поступаю так уже много лет) и потом со стыдом видишь, на какую чепуху тратишь каждый день утренние часы и какой дрянью – от передовицы до биржевого бюллетеня – портишь себе душу и сердце. И как приятно, когда отсутствие почты поддерживает меня во всем, о чем мне как раз хотелось думать, что хотелось забыть или представить себе! Когда тебе то и дело не напоминают о литературе, о том, что ты представитель некоего сословия, некоей профессии, профессии подозрительной и не совсем приличной, а потому и малоуважаемой, о том, что когда-то, в непонятном безумии юности, ты совершил ошибку, сделав из какого-то таланта профессию. Так вот, этим роздыхом я наслаждался, можно сказать, сознательно и осторожно, часто задаваясь мыслью, нельзя ли создать себе это состояние надолго, как-то ухитриться стать недостижимым, лишиться адреса и вновь обрести то счастье, которым бездумно наслаждается любая бедная птица в небе, любой бедный червяк в земле, любой ученик сапожника, – не быть известным, не быть жертвой идиотского культа, не жить в этой грязной, лживой, удушливой атмосфере публичности! О, я уже не раз пытался оградиться от этого надувательства и каждый раз убеждался, что мир неумолим, что от писателя ему требуются не произведения и мысли, а адрес и личность, чтобы чтить ее, отбрасывать, украшать и вновь раздувать, наслаждаться ею и снова плевать на нее, как это делает какая-нибудь избалованная девочка со своей куклой. Однажды, с помощью псевдонима, мне удавалось почти целый год выражать свои мысли и фантазии под чужим именем, не обременяя себя славой и враждой, не боясь, что на меня наклеят ярлык, – но потом это кончилось, меня выдали, журналисты все выяснили, мне приставили револьвер к груди, и я вынужден был признаться. Короткая моя радость кончилась, и с тех пор я снова стал известным литератором Гессе, и единственное, что я мог сделать в отместку, – это стараться писать только такие вещи, которые могли прийтись по вкусу лишь очень немногим, благодаря чему жизнь моя стала с тех пор несколько спокойнее.
