В летние месяцы главное мое занятие – не литература, а живопись, и я довольно прилежно, насколько это позволяли глаза, сидел под каштанами на наших прекрасных опушках и писал акварельными красками веселые тессинские холмы и деревни, насчет которых я уже десять лет назад воображал, что никто на свете не знает их так хорошо, как я, и которые я с тех пор узнал намного лучше. Моя папка с картинками делалась толще, и так же исподволь, незаметно, как каждый год, становились желтее поля, холоднее рассветы, фиолетовее вечерние горы, и к своему зеленому я примешивал все больше желтого и красного. Внезапно нивы опустели, красная земля потребовала капут-мортуума и краплака, а кукурузные поля стали золотыми и светло-желтыми, наступил сентябрь, и пришла ясность бабьего лета. Ни в какое другое время не слышу я так, как в эти дни, зов бренности, ни в какое другое время года так не впиваю в себя краски земли, так жадно и вместе с тем бережно, как выпивает пьяница последний стакан благородного вина. Да и по части живописи, в которой я немного честолюбив, у меня были маленькие удачи: несколько листов я продал, а один германский ежемесячник согласился, чтобы я иллюстрировал статью одного писателя о тессинском ландшафте я уже видел оттиски картинок, получил гонорар как художник и заигрывал с мыслью, что, может быть, мне все-таки еще удастся совсем уйти от литературы и кормиться более симпатичным мне ремеслом живописца. Это были хорошие дни. Но когда я на радостях перенапряг глаза, так что и рисовать больше не мог, а осень заявила о себе множеством знаков, на меня нашло беспокойство. Раз уж теперешняя моя полоса жизни идет на спад, раз уж я решился на перемену, на переключение, на путешествие, то не было смысла долго ждать. В конце сентября я решил тронуться в путь.
И вот появилось вдруг много дел. Если я отправлюсь уже теперь, надо уложить вещи в расчете на несколько недель, но я не собирался все эти недели вести жизнь путника, а намерен был по пути удобно устраиваться в разных местах, может быть, писать. Принадлежности для живописи и хороший набор книг я, во всяком случае, хотел взять с собой. Надо было привести в порядок одежду и белье, пришить пуговицы, заштопать и залатать дыры. В последний момент оказалось, что черный костюм для выступлений не в лучшем состоянии, и пришлось принять всякие нужные меры. И еще не был закрыт чемодан, как пришло еще одно приглашение выступить с чтением, из Нюрнберга, с предложением приехать туда прямо из Аугсбурга. Это нужно было обдумать. Нюрнберг как нельзя лучше вписывался в мою поездку, это было для образованного путешественника по городам совершенно необходимое дополнение к Ульму и Аугсбургу. И я согласился, но не на следующий после Аугсбурга день, а на пять дней позднее. Этого времени должно было, наверно, хватить, чтобы преодолеть расстояние между Аугсбургом и Нюрнбергом достойным образом.
И вот я мог тронуться. Цюрих был моей первой целью. Оттуда я собирался заехать в Баден-на-Лиммате, где находятся целебные серные источники, и полечиться там. Но когда большой чемодан уехал и я остался с мелкой кладью, сентябрьское солнце сияло так мощно, а виноградники так красовались спелыми синими кистями, что грех было бы отправиться сейчас в прохладный серый Цюрих. Как мог я не подумать о сборе винограда, который теперь упущу! Распаковывать вещи, остаться, еще раз уползти в изжившее себя состояние – об этом нечего было и думать. Но в Локарно у меня были друзья, которых я не видел целую вечность. Там я мог начать новую жизнь, не прощаясь с солнцем и виноградом. Я поехал в Локарно.
Здесь меня приняли городок и местность, где я издавна знал наизусть долинку каждого ручья и каждую каменную ограду с ее трещинами, полными папоротников и гвоздик-травянок, местность, которая во время войны трижды давала мне надолго приют, утешала меня и вновь наполняла радостью и благодарностью. Жители Локарно пребывали в прекрасном настроении, Локарно только что избрали местом дипломатической конференции, и город обновлялся и украшался. Это было великолепно, и если господин Штреземан[16] во время моего пребывания в Локарно садился на одну из красивых скамеек на пьяцце, его костюм был, считай, погублен – их все заново покрасили масляной краской.
