Курс любви полностью

– Он архитектор, – поясняет Кирстен. – Еще он занимается домами и офисами. И, будем надеяться, сделает больше, когда экономика вновь наберется силенок.

– Понимаю: пересиживаем рецессию в темных уголках королевства, не так ли? Прежде чем снова выйти под яркий свет рампы и возвести очередную великую пирамиду Гизы? – Мюррей посмеивается (может, громче, чем следует) над собственной шуткой, в которой нет ничего забавного. Но не это задело Рабиха, скорее то, как повела себя Кирстен: нежит в руке остатки пива, головку склоняет к старому университетскому приятелю и от души вместе с ним хохочет, как будто и в самом деле было сказано нечто остроумное.

По пути домой Рабих молчит, а потом заявляет, что устал, отвечает известным «ничего», когда его спрашивают, что случилось, уже в квартире, где все еще пахнет свежей краской, устремляется в каморку с диван-кроватью и с силой захлопывает за собой дверь.

– Ой, да хватит уже! – восклицает она, повышая голос, чтоб ее было слышно. – Скажи по крайней мере, что происходит.

На что он отвечает:

– Да пошла ты! Оставь меня в покое! – Именно так порой звучит страх.

Кирстен заваривает себе чай, потом идет в спальню, настойчиво убеждая себя (не совсем правдиво), что понятия не имеет, с чего это ее молодой муж (который и вправду являл собой странное зрелище в баре «Арка») мог так расстроиться.

Суть обиды обычно составляет горькая микстура из сильного раздражения и столь же сильного желания не общаться по поводу его причин. Надувшимся отчаянно необходимо понимание других, и в то же время они ничего не делают, чтобы получить его. Сама необходимость объяснять становится стержнем обиды: если партнеру требуется разъяснение, то он или она явно тебя не стоит. Мы должны добавить: тем, на кого обращены чувства надувшихся, повезло, это означает, что они уважают вас и настолько верят вам и считают, что вы должны понимать их невысказанную боль. Это один из самых странных даров любви.

В конце концов она встает с постели и стучится в дверь каморки. Ее мама всегда говорила, что никогда не стоит ложиться спать в ссоре с мужем. Кирстен все еще уверяет себя, что ничего не понимает.

– Дорогой, ты ведешь себя, как двухлетний ребенок. Я на твоей стороне, ты помнишь? Объясни по крайней мере, что не так.

И внутри узенькой комнатушки, забитой книгами об архитектуре, малыш-переросток поворачивается на диван-кровати и уже ни о чем не может думать, кроме как о том, что он не уступит, – об этом и еще почему-то о том, до чего странно выглядят тисненные серебром слова на переплете книги на ближайшей полке: МИС ВАН ДЕР РОЭ[22]. Положение, в каком Рабих находится, непривычное. В былых отношениях он всегда упорно старался быть тем, кто беспокоится меньше, однако душевная энергия и твердость Кирстен обрекли его на другую роль. Теперь его черед лежать без сна и переживать. Почему все ее друзья ненавидят его? Что она в них находит? Почему не пришла ему на помощь и не защитила его?

Такие обиды платят дань прекрасному опасному идеалу, который формируется в самом раннем детстве: обещание безусловного понимания. В утробе матери нам никогда не приходилось объяснять. Любая прихоть исполнялась. Все необходимое для нашего комфорта мгновенно предоставлялось. Кое-что из этой идиллии продолжалось в первые годы нашей жизни. Нам незачем было знать о своих нуждах: большие добрые люди думали за нас. Они понимали, что стоит за нашими слезами, невнятным лепетом, смятением, они находили объяснения беспокойства, которое мы были не способны выразить словами.