Курс любви полностью

Возможно, поэтому, ведя совместную жизнь, даже самые красноречивые из нас, взрослых, могут инстинктивно предпочесть не озвучивать всего, что волнует, когда наши партнеры рискуют не понять нас как следует. Только обмен мыслями может восприниматься как верный знак, что наш партнер именно тот человек, которому можно довериться. Только когда нам нет необходимости объяснять, мы способны ощущать, что нас действительно понимают.

Когда Рабих понимает, что дольше не может это выносить, он на цыпочках шагает в спальню и садится на кровать с ее стороны. Он хочет разбудить ее, но останавливается, когда видит ее спокойное, светлое, доброе лицо. Губы ее слегка раскрыты, ему слышен едва различимый звук ее дыхания, в долетающем с улицы свете видны тоненькие волоски на ее руках. На следующее утро прохладно, но солнечно. Кирстен встает раньше Рабиха и варит два яйца (по одному на каждого), ставит на стол вместе с корзиночкой аккуратно вырезанных из хлеба солдатиков. Она смотрит в окно на иву в садике и ощущает признательность за то надежное, скромное, повседневное, что ее окружает. Когда Рабих заходит на кухню, смущенный и растрепанный, они начинают завтракать в молчании, а заканчивают, улыбаясь друг другу. В обед он посылает ей сообщение: «Я псих. Прости меня». И хотя она торопится на заседание совета, отвечает коротенько: «Было бы оч. скучно, если б ты не бесился. И одиноко». Причина обиды опять не упоминается.

Вот бы нам научиться сохранять способность смеяться (самым нежным образом), когда мы становимся мишенью направленной на нас злости. Нам стоило бы признать трогательный парадокс. Нытик может быть ростом в шесть футов и один дюйм[23]и заниматься важным взрослым делом на работе, однако подлинным посылом такого поведения служит мучительный возврат к прошлому: «В глубине души я остаюсь ребенком, и в данный момент нужно, чтобы ты была мне родительницей. Мне нужно, чтобы ты верно догадалась, что воистину меня гложет, как то делали люди, когда я был младенцем, когда мои представления о любви только-только складывались».

Мы оказали бы нашим обиженным любимым величайшую из возможных услуг, если бы были способны относиться к их приступам гнева, как к детским. Мы до того свыклись с представлением, что снисходительная опека делает нас моложе, что забываем – опека еще и временами величайшее счастье для тех, кто, заглядывая под нашу взрослую оболочку, стремится привлечь (и простить) скрывающегося под ней расстроенного, рассерженного, безмолвного ребенка.

Они сидят в кафе Brioshi, куда иногда заглядывают субботним утром, заказывают омлет, узнают о событиях, произошедших за неделю, и читают газеты. Сегодня Кирстен рассказывает Рабиху о дилемме, стоящей перед ее подругой Шоной, бойфренда которой, Аласдара, неожиданно перевели по работе в Сингапур. Так, следовать ли ей за ним туда, гадает Шона (с Аласдаром они вместе два года), или оставаться зубным хирургом в Инвернессе, где она только что получила повышение? В любом случае ей предстоит весьма непростое решение. Однако экзегеза Кирстен продвигается довольно медленно, так что Рабих успевает проглядывать новостные статьи в «Дейли Рекорд». С недавних пор в судебных округах населенных пунктов с самыми лирическими названиями происходило что-то странное и жуткое: нештатный учитель истории отрубил своей жене голову древним мечом в доме близ Локгелли, а в Оштермутчи полиция разыскивает пятидесятичетырехлетнего мужчину, который является отцом ребенка своей шестнадцатилетней дочери.