Порой Рабих раздумывает, куда на самом деле заводит их весь титанический родительский труд – на что пошли часы, которые они тратили, чтобы забрать детей из школы, разговаривать с ними, задабривая и взывая к их разуму. Начал он с постулата, надеясь (наивно и себялюбиво), что они с Кирстен взращивали более совершенные образцы самих себя. Понадобилось время, чтобы он понял, что вместо этого он помогал вырастить двух людей, родившихся для того, чтобы стать испытанием для своих родителей, личностей, которые станут навлекать на отца неоднократно неудовлетворенность собой, частые вспышки гнева и насильственное, тревожащее и временами прекрасное расширение его интересов далеко за рамки чего угодно имевшегося в его воображении: в дотоле враждебные сферы катания на коньках, сериальных комедий по телевизору, розовых платьев, космических исследований и фанатов «Хартс» в Шотландской премьер-лиге[31]. У школы, где учатся дети (исполненное благих намерений небольшое учебное заведение неподалеку от дома), Рабих, стоя в сторонке, наблюдает, как другие родители высаживают из машин своих драгоценных чад, и размышляет о том, что жизнь все-таки не способна вознаградить масштабно все надежды, которые одно поколение возлагает на худенькие плечи другого. Для вручения славных судеб своим подопечным родителям не достает совсем чуть-чуть, а ловушек вокруг детей слишком много, и в них слишком легко попасть, даже если в будущем, возможно, им светит золотая звезда или овация за отлично исполненную (при полном зале) декламацию поэмы о во́ронах. Временами защитная вуаль родительской сентиментальности спадает, и Рабих видит, что отдал очень значительный кусок лучших дней своей жизни паре человеческих созданий, которые, не будь они его собственными детьми, почти наверняка поразили бы его основательной обыкновенностью – до того ординарных на деле, что, случись ему повстречать их лет через тридцать в каком-нибудь пабе, он вполне мог бы предпочесть даже не заговаривать с ними. Такое озарение непереносимо.
