Чем больше Рабих понимает, насколько хаотичны и бесцельны его чувства, тем больше в нем симпатии к представлению о браке как о системе. На конференции он, может, и выследил привлекательную женщину, хотел ради нее бросить все, – только для того, чтобы спустя два дня осознать, что предпочел бы умереть, чем остаться без Кирстен. Или затяжными дождливыми выходными он, может, и жалел, что дети еще не выросли и не оставили его до скончания времен, чтобы он мог в тиши и покое почитать свой журнал, – а уже через день, в конторе, у него сердце сжималось от горя, потому как совещание грозило затянуться, он припозднится домой и не успеет уложить детей спать. В ходе таких юрких, как ртуть, метаний он осознавал значение искусства дипломатии, приучал себя к тому, что совсем не обязательно всегда высказывать то, что думаешь, и делать то, что хочешь, чтобы послужить стратегическим целям. Рабих держит в уме противоречивые, сентиментальные, гормональные силы, которые постоянно тянут в сотню безумных и неубедительных сторон. Дать волю хотя бы одной из них значило бы лишиться всякой возможности вести вразумительную жизнь. Он знает: ему никогда не справиться с крупными проектами, если он не сможет, хотя бы какое-то время, оставаться внутренне неудовлетворенным и внешне недостоверным – пусть только в отношении таких преходящих ощущений, как желание отделаться от своих детей или покончить со своим браком после одной ночи с архитектором-американкой с исключительно влекущими серо-зелеными глазами. Для Рабиха такие желания ложатся слишком тяжким грузом на его душу, чтобы позволить им быть путеводными звездами, по которым всегда должна выверяться его жизнь. У него хаотичная химическая натура, жутко нуждающаяся в основательных принципах, которым он мог бы следовать во время кратких проблесков разума. Он имеет представление о чувстве признательности за то, что порой внешние обстоятельства будут расходиться с тем, что творится у него в сердце. Наверное, это знак того, что он на верном пути.
