Миссис Фейербейрн, никогда не навязывающая выводов, тем не менее, выражаясь фигурально, держит зеркало, в котором Кирстен может начать видеть то, как она воздействует на других. Врач помогает Кирстен получить представление о ее склонности исчезать и реагировать на стресс молчанием, побуждает ее обдумать, как такие стратегии могут повлиять на людей, которые зависят от нее. Во многом, как и Рабих, Кирстен привыкла выражать свои разочарования таким способом, который гарантированно не вызывает симпатии у тех, в чьей любви она больше всего нуждается. Напрямую Рабих никогда о ночи с Лорен не заговаривает. Понимает: важнее всего понять, почему это произошло, нежели признаться в этом, да так, что могли бы сорваться с поводка такие сдерживаемые опасности, что навеки разрушили бы доверие между ним и Кирстен. Он раздумывает между сеансами у миссис Фейербейрн, из-за чего это он сделался так явно небрежен и безразличен к причинению боли своей жене, и находит всего одно правдоподобное объяснение: он, по-видимому, вытерпел столько боли в отношениях с нею, что дошел до того, что перестал заботиться, не слишком ли жестокую рану нанес он Кирстен. С Лорен он спал не от страстного желания, а от злости, той злости, что не признает собственного существования, – угрюмой, задавленной гордой ярости. Объяснение Кирстен (так, чтобы она смогла понять), что он чувствовал себя разочарованным, будет основой спасения их брака. В самом средоточии их борений находится проблема доверия – добродетели, которая легко не дается никому из них. Они подранки, ведь еще детьми им приходилось справляться с неподобающими возрасту разочарованиями, а позже они выросли в надежно защищенных взрослых, чувствующих неловкость от всякого эмоционального раздевания. Они спецы в атакующей стратегии и строительстве крепостей, и все-таки они (как привыкшие к боям воины, плохо вживающиеся в гражданскую жизнь после заключения мира) не терпят треволнений, которые чувствуют, отказываясь от собственной настороженности и признавая свои слабости и огорчения. Рабих, тревожась, нападает, Кирстен, уклоняясь, отступает. Эти два человека очень и очень нужны друг другу и тем не менее одновременно приходят в ужас от того, что могут проговориться, насколько сильно взаимозависимы. Ни один не терпит свою рану так долго, что готов правдиво в том признаться, или прочувствовать это, или объяснить это тому, кто рану нанес. Нужны запасы доверия, которых у них нет, чтобы хранить веру в того, кто наносит обиды. Нужно достаточно доверять другому, чтобы дать ясно понять, что на самом деле нет никакой «злости» или «холодности», а есть (и всегда!) вместо этого нечто куда более основательное, трогательное и заслуживающее привязанности – боль. Они не могут предложить друг другу самый романтически необходимый из даров – руководство по своим собственным слабостям.
