– И есть ещё и другие стороны, и другие поводы для восхищения той эпохой. В той ужасной обстановке они были уже способны говорить с нами на языке, позволяющем это делать сквозь столь многие века, – языке красоты и искусства. Как вы знаете, весьма проблематично передать из реинкарнаций в достаточном для репродукции качестве объекты живописи и скульптуры. Но они способны говорить с нами на том же языке поэзии, например. Пусть своеобразной, в большинстве вариантов непонятной. Но когда эта поэзия описывает не происходящее в обществе, а ту же красоту и любовь, которые они были способны испытывать порой и ярче, чем мы, о-о-о, это не может не впечатлять.
– Я думаю, что я разделяю ваше восхищение, хотя не многие из стихов и текстов восстановлены из аналитических отчётов, да и нечасто, возвращаясь из погружений, люди способны много вспомнить дословно.
Озорной огонёк мелькнул во взгляде Миры, она присела на уступ, обняла колени руками и кокетливо приклонила к ним голову.
– А не поделится ли рыцарь историями любви из своей той далёкой жизни? Не сомневаюсь, это было красиво, пылко и незабываемо. И очень интересно…
– Позвольте, Мира, пока сохранить мои личные тайны. Ну, может быть, когда и наступит время для старого рыцаря писать сопливые мемуары по воспоминаниям прошлых жизней, но я бы хотел оттянуть эту неловкость, – перешёл Рос на тот же шутливый тон.
– Ну… Ну, хотя бы, может, вы вспомните стихи, которые вдохновляли вас тогда? Я уверена, что в них и тогда не было примитивных и дешёвых душе излияний любимой, за которые вам сейчас пришлось бы краснеть. Неужели не было таких?
Рос Светл посмотрел на Миру с тенью задумчивости. Не прекращая улыбаться, поднял голову к небу, в котором уже безраздельно властвовали краски заката, и, полуобернувшись к морю, неспешно, как бы вспоминая, но с интонацией, не оставляющей сомнения в искренности, начал читать:
Мира машинально выпрямила руки и приоткрыла рот, выражая интерес и восхищение с нотками откровенного удивления.
Ощутив многозначительную паузу, Рос Светл поспешил вернуться к типичному образу «старого солдата, который не знает слов любви», исключающему всякий конфуз в душе:
– Лёхе очень нравился Николай Гумилёв.
– Не прибедняйтесь, Рос! Такая поэзия украсит любого «старого солдата» и в том, и в этом мире, – уже серьёзно и задумчиво произнесла Мира, глядя вдаль. И уже весело, переведя взгляд на Светла: – Ведь это же ваш любимый типаж?
Мира встала, и они направились в обратную сторону.
– Мне кажется, что ваши погружения в ту эпоху не полностью пропитаны тотальной трагичностью, раз у вас они вызывают ассоциации с такой поэзией? – продолжала Мира.
– Н-нет… – задумчиво протянул Светл. – Пожалуй, ассоциацию с пережитым в этих погружениях у меня вызывает другая поэзия. Принципиально другая. Она может быть понятна, наверное, вам, как историку, чей род деятельности сродни творчеству и посвящён в том числе и тем временам. Но, к сожалению, наверно, вы поймёте её только отдалённо. В 30 годы её автор, наверное, изменил своё имя, чтобы оно не было созвучно с именем одного из самых великих тиранов того времени. Автора звали Осип Мандельштам, и среди множества его произведений я запомнил одно, которое меня впечатляло, вернее, впечатляло Алексея, и, наверно, оно лучше всего отражает мои настроения по поводу той эпохи.
