Они шли молча минут десять. Золотая заря уже появилась над горизонтом, и с высоты нескольких сотен метров бирюза моря не нарушалась серебром всплеска волн. Остановившись, Рос с Мирой любовались открывающимся видом.
– Лёхино любимое слово было «Красота!», – вновь заговорил Рос Светл. – Правда, он применял его во всех возможных значениях и ситуациях. Ну, например, увидев ободранный бок на машине дочки, когда она на первых месяцах водительского стажа не смогла разъехаться практически с единственным столбом в поле.
– А-а-а… теперь понятно, к чему вы произнесли его неделю назад, когда в сильной задумчивости грохнулись с эскалатора. Не знаю почему, но я смеялась так, что мне стало реально плохо.
– Да, это было весело. – Улыбнулся Светл.
– Один из поэтов и музыкантов непосредственно 20–21 веков в периодических, иногда довольно удачных, попытках философствовать попытался дать своё определение красоте: «Красота – это проявление Божественного в Человеческом». Андрей Макаревич его звали.
– Весьма расплывчато, но есть рациональное зерно, – заметила Мира.
– Хотя я и сказал, что у меня нет переживаний по поводу идеально записанного вашего выступления для передачи нескольким цивилизациям Сети Разума, это не совсем так. Всегда преследует грусть по поводу «проклятия Вавилонской башни», которое, наверное, во Вселенском масштабе ещё более актуально. Вернее, сожаление о том, что невозможно в точности передать именно наше восприятие того, о чём мы повествуем.
– Я прекрасно понимаю, о чём вы, Рос. Вас, как и меня, побудило к размышлениям слово «Божественное»?
– Да, наверно. Ещё одно различие между нашей и предыдущей цивилизацией. Как правило, то, что мы воспринимаем подсознательно и не подвергаем сомнению, у них выделялось в тему, вокруг которой кипели жестокие страсти. С одной стороны, им была дана максимально понятная информация. С другой – недостаточно понятная для восприятия большинством населения. И как следствие, базируясь на человеческом невежестве, отдельные кланы повергали планету в тёмные века на сотни лет. Практически каждое откровение, которое способны были понять только немногие, кучкой немногих воспринималось как инструмент власти. А в предыдущих цивилизациях было ещё хуже.
– Мы оба знаем, что у них не было вариантов. А каково было ваше отношение к религии в те времена? Как сильно помогала Вера Алексею?
– Мне кажется… я не уверен, но для Лёхи многие вещи были открыты, хоть его поведение и не выдавало в нём посвящённого. Скорее всего, всё, что касалось Веры, он старался – и порой вполне удачно – основывать на чистой логике и максимально отрабатывать назначение мозга, как самого важного данного ему инструмента. Даже, может быть, «Логика» была для него тождественна понятию «Божественность». Я чётко помню, что с самого детства Алексею, как результат чистой логики, было понятно существование человеческого «Я» отдельно от тела. Разные религии подразделяли это «Я» на душу и дух, и прочие составные части. Но смысл не в этом. Я помню, как Лёха пытался объяснить логику так называемого «существования души» другим людям. Он ставил собеседника перед собой и начинал задавать наводящие вопросы:
* Почему ты – это ты, а я – это я, а не наоборот?
* Давай пофантазируем? Может быть, завтра я проснусь тобой, а ты – мной. А может быть, послезавтра ты проснёшься другом Мишкой? Ты будешь помнить уже не то, что было с тобой, а то, что было с Мишкой. Как можно убедиться в том, что это вымысел?
Традиционно все начинали возражать, что такого быть не может, что у Лёхи с головой не всё в порядке, и шизофрения прогрессирует, и всё такое. Но потом для некоторых, чья степень отторжения опыта всё-таки позволяла его закончить, Лёха задавал главные вопросы:
* Скажи, а с точки зрения чистой логики, вопросы, заданные мной, законны? Я имею в виду, имеют ли они право на существование только в логическом смысле? Если да, то ты должен сейчас понять: о чём мы сейчас спорим, неважно. Важно, что мы об этом спорим. И сам факт существования спора говорит о существовании «Я», оторванного от тела, мозга, его памяти, привычек и всего, что с этим связано.
