— Вы помните, как все случилось 30 июня? Помните? Они обвинили нас, будто мы хотим захватить власть. — Продолжал возмущаться самый говорливый из компании. — Арестовали Рёма и тех, кто находился вместе с ним в Мюнхене. А ведь бойцы из штабсвахе в тот день прибыли к Рёму. Они могли его защитить. Все-таки не простые штурмовики, а личная гвардия. Если бы не присутствие фюрера…А потом. Вы помните, что было потом? По всей Германии прокатилась волна террора. Расстрельные списки были готовы заранее. Я это точно знаю. Они искали повод, что нас уничтожить. Чтоб лишить головы. Это — заговор. Да! Настоящий заговор! Только устроили его они, а не мы. Чертовы выкормыши Версальского мира.
— Карл, прошло пять лет. Что ты теперь хочешь добиться? — Один из пареней положил говорливому руку на плечо, пытаясь его успокоить. — Тогда был 1934 год. Сейчас — 1939. Мы ничего уже не сможем изменить.
Вообще штурмовиков было пятеро. Они стояли кучкой, близко друг к другу, но самый вдохновленный, тот, который вспомнил Рёма, являлся центром этого произвольного, доморощенного митинга. Друзья столпились вокруг него и он активно вещал им свои истины. Рём… Один из руководителей штурмовых бригад. Шипко сказал, что фюрер видел в нем реального конкурента. Конечно, товарищ сержант госбезопасности выразился немного другими терминами, более грубыми и почти матерными, однако, мысль была именно такой.
Меня слегка зацепило то, каким тоном говорливый Карл произнёс имя Рёма. В его голосе была прямо боль. Либо он лично был знаком с Рёмом, либо относился к нему с фанатизмом ученика, который боготворит учителя. Впрочем, чего удивляться. Они тут в большинстве своем через одного фанатики. Арийская раса, чтоб им обосраться.
— Отлично! Ты имеешь в виду, теперь можно забыть обо всем? А? Ты можешь, Густав? Забыть можешь? — Начал заводиться еще сильнее Карл. — Ты можешь забыть? Я вот — нет. Знаешь, почему? Потому что Альфред Книппер умер на моих руках. Да. В него стреляли раз двадцать, не меньше. А он привёл меня в штурмовики. Он стал мои братом, моим тылом, товарищеским плечом. Разве Альфред был виноват в чем-то? Нет! Он всего лишь оказался в числе тех, кто помешал Гиммлеру. И все! Альфред верил в идеалы нашей партии. Он жил ими.
Я застыл каменным изваянием, боясь пошевелиться и упустить хоть слово. Почему? Да потому что разговор этих товарищей внезапно, в одну секунду стал мне ужасно интересен.
Конечно, вполне может быть, что в Берлине до хрена Алфредов Книпперов и они не имеют никакого отношения к фрау Марте, но тем не менее, совпадение весьма удивительное. К тому же, немка обмолвилась, что ее сынок погиб. И был он на момент смерти приблизительно моего возраста. То есть, где-то около восемнадцати в 1934 году. Сейчас ему бы исполнилось двадцать три, получается. Штурмовики как раз соответствовали этому возрасту. Я бы на вид больше им не дал.
— Альфред успел рассказать мне, как все было. И мы не должны подобное спускать с рук. — Продолжал бесноваться Карл.
— Ты сейчас предлагаешь нам устроить бунт? — С насмешкой спросил Густав. — Ты предлагаешь нам убить фюрера, может?
— Нет! Фюрер был введен в заблуждение. Его обманули, вот и все…
Карл хотел еще что-то сказать, но неожиданно вдруг замолчал. Потом развернулся лицом к скверу и внимательно уставился в темноту.
— Ты чего? — Один из штурмовиков тоже начал вытягивать шею, пытаясь рассмотреть, что именно привлекло внимание товарища.
— Там кто-то есть… — Выдал Карл. — Кто-то за нами наблюдает и подслушивает. Шпион какой-то. Ну-ка, идем…
— Погоди, может, это собака? — Густав схватил друга за рукав, чтоб тот притормозил. — Или птица какая-нибудь.
— Вот и посмотрим, что за птичка притаилась в кустиках. — С угрозой высказался Карл.
В ту же секунду он сделал еле заметный жест рукой и при тусклом свете фонаря мелькнуло что-то похожее на кинжал. Ну етить-колотить… Как говорил глубокоуважаемый товарищ Шипко. Парнишка явно настроен по-боевому. Он ищет, куда выплеснуть гнев. Его мало волнует судьба всех погибших или арестованных в 1934 году штурмовиков. А вот смерть Альфреда Книппера причиняет реальную боль. Видимо, они действительно дружили. Ну и за Рёма, конечно, Карлу обидно.
Можно было бы ему посочувствовать, но желания сострадать почему-то у меня нет. К тому же, Карл сейчас из-за своих личных загонов весьма нехило подгадит друзьям.
— Ой ребятушки, как вам этого не советую…Не нужно. Не лезьте вы туда. — Высказался я еле слышно.
Сам с собой говорил, как обычно. Хотя, совет мой был совершенно искренним. Жаль, озвучить парням его не мог.
Дело вовсе не в том, что я наделяю Клячина какими-то сверхспособностями. Отнюдь. Но я знаю, как мыслит Николай Николаевич. Я знаю, как он относится к тем помехам и преградам, которые ему не дают выполнить задуманное.
