Мне на секунду показалось, будто вся эта сцена — вовсе не случайность. Будто кто-то собрал нас здесь — нарочно. Чтобы столкнуть между собой разные истины, разные судьбы. Из их беседы я понял, что познакомились и почти влюбились в друг друга они по переписке. Такое не редкость сейчас. Мне конечно, приятно смотреть, как буквально на глазах формируется новая ячейка общества, только вот надо в ближайшее время наведаться на это чертово озеро. Уже пора взглянуть самому, что в нем такого ужасного.
Из размышлений меня вывел звук. За приоткрытой дверью кабинета, в глубине музея, где стояли чучела и щиты, вдруг что-то лязгнуло. Будто упал тяжёлый металлический предмет. Или кто-то наступил на жестяной лист.
Мы замерли.
— Что это? — спросила Краснова, поглядывая на щель в дверном проеме.
— Возможно, кто-то остался после закрытия… — сказал Мельников, но голос его стал тише, он зажевал губу.
Я уже шёл к двери. И мысленно убирал с предохранителя воображаемый «Макаров». К настоящему тянуться не спешил, все-таки — музей, культурное место.
Мы здесь не одни — кто-то ещё был в здании. И, возможно, вовсе не турист. И этот кто-то явно нас подслушивал.
Я вышел в коридор, который был одновременно и экспозиционным залом. Под ногами скрипнул паркет, а потом воцарилась тишина. И тут я уловил движение. Что-то — или кто-то — юркнуло за стеллаж с чучелами. Я расстегнул пиджак, ослабил галстук, чтобы не мешал. Бесшумно подошёл ближе. Силуэт снова мелькнул — и я не стал ждать. Бросился вперёд и, не дав «призраку» шанса на рывок, врезал коротко, попал куда-то в корпус. Шпион сдавленно ойкнул, поскользнулся, рухнул на пол. Я сразу придавил его коленом, заломал руки и, выдернув у него из пояса ремень, начал стягивать запястья.
— Лежать, не дёргайся! — рявкнул я. — Ты кто такой?
И только тут разглядел профиль. Нахмурился. Твою дивизию! Да это ж… Гриша Лазовский.
— Гриша?.. Ты что, мать твою, тут делаешь⁈
— А-а… п-печенька… — пробормотал он растерянно, глядя на меня виноватыми, как у побитой собаки, глазами.
— Чего? Какая к черту печенька?
Послышался топот каблуков, и возле нас очутилась Надежда Ивановна.
— Что вы делаете⁈ Отпустите Гришеньку, он ни в чём не виноват!
— Этот «не виноват» нас подслушивал. Тихо, как мышь, прятался за стеллажами.
— Да что вы такое говорите? Он же… он же Гриша! Он любит «Юбилейное», еще ириски. Я его подкармливаю, а он помогает.
— Помогает? — удивился я, не отпуская Гришу, но хватку ослабил. — Каким образом?
— Коробки таскает в архив, подвал помогает проветривать и выносить экспонаты, что там на хранении, которым места на экспозиции не нашлось, но они ценные, сколько раз я директору говорила. У нас же там сырость… Условия жуткие. Экспонаты плесневеют, полотна вздуваются, гипс трескается. А Гришеньке не в тягость, он как прибился к музею пару лет назад — так и ходит. Не мешает, помогает. Да и… свой он уже.
— А как он вообще попал в здание? Закрыто же, — я сверился с часами на руке.
— Юлия Петровна его пропустила. Она знает — если Гриша приходит, значит, ко мне. Я её предупреждала. Он и днём-то здесь больше, чем дома…
Я отпустил ремень, поднял Гришку, слегка отряхнул.
— Ну, если так… Гриша, ну ты бы хоть не прятался. А то ведь и по шее можно получить. Не в обиду, но в следующий раз заходи, как человек, — сказал я, глядя на него сверху вниз.
Он растерянно застыл, сутуля плечи, будто собирался втянуться внутрь самого себя. Уши покраснели, взгляд мечущийся, как у щенка, которого поймали на тёплом. Лицо его было простое, округлое, с мягкими чертами, и в нём не было ни злости, ни страха — только непонимание и детская обида. С одной стороны лба кудри слиплись от пота, рубашка висела мешком, а шнурки на ботинках были связаны узлом — один раз и навсегда.
— Я… я не подслушал… — начал он медленно, чуть ли не по слогам, сбиваясь и ковыряя пальцем пуговицу на груди. — Я просто… я пришёл… как всегда… Я знал, Надя здесь… Я дверь — тихо… потом — голос… Вы… разговариваете… я не мешал… Я в угол… Я сел… Я, как мышь… Я тихий…
Он замолчал, опустив голову, а потом поднял её с робкой надеждой:
— Можно… печеньку?..
Слова он проговаривал с трудом, словно жевал каждую фразу, перед тем как сказать — и всё равно они почти не соединялись меж собой. Говорил, как ребёнок, хотя внешне был мужиком, двадцать пять ему точно есть. Только вот время внутри него застыло где-то на шести-семи годах, а может, и того меньше. В голосе — ни тени лжи. Только искренность и боязливое желание быть нужным.
Я вздохнул и кивнул:
— Можно, Гриша. Конечно, можно. Только в следующий раз — не прячься. Хорошо?
Он закивал, посерьёзнел:
— Я не буду… я хороший. Я Наде помогаю. Ящики таскал… там, в подвал. И ещё… я… мышь поймал. Настоящую. Живую…
Я хмыкнул и слегка потрепал его по плечу:
— Верю. Молодец. Только держись подальше от разговоров взрослых. А то — испугаешься. Или тебя кто-нибудь испугается.
Он замер, потом вдруг тихо сказал, почти на ухо:
— А я… видел. Там… кто-то. За стеклом. Смотрел…
— Где? — напрягся я.
Он показал в сторону тёмного зала.
Но когда я обернулся — ничего там не увидел.
