В груди похолодело — Майор Крылов заместитель начальника курса… Обвинить такого — всё равно что против строя выйти.
— Доказательства есть? — спросил я.
— Есть, — кивнул Миша. — Всё записал — даты, суммы, фамилии. На всякий случай.
Это было как раз кстати, потому уже тем же вечером я собрал свою «бригаду» — Колю, Пашку и Лёху и рассказал им всё как есть.
— Надо сразу к командованию! — взорвался Коля.
— А если не поверят? — хмуро бросил Пашка. — Наше слово против майора…
— Значит, нужны железные доказательства, — твёрдо сказал Лёха.
И мы решили действовать по уставу и по совести. Несколько дней следили за Крыловым. И вот удача — майор назначил встречу с отцом одного курсанта прямо в своём кабинете после занятий.
— Пашка, ты пролезешь в вентиляцию над кабинетом, — прошептал я. — Диктофон раздобыл?
— Да, японский. Тихий ход, батарейки новые, — кивнул Рогозин.
Сама операция же прошла чётко. Записали каждое слово — как Крылов требовал деньги за направление сына в элитную часть после выпуска. И на следующий день сидим значит у подполковника Дубова. А он слушает запись с лицом из гранита.
— Товарищи курсанты… — наконец произнёс он тяжело. — Понимаете, во что ввязались?
— Понимаем, товарищ подполковник, — ответил я твёрдо. — Но молчать было бы предательством.
— Офицер, который берёт взятки, позорит честь мундира, — Дубов кивнул. — Такому не место в Советской Армии.
Так что через неделю Крылова арестовали, а Савельева исключили из училища без права восстановления. Нас же вызвали к полковнику. Он смотрел на нас строго и долго молчал.
— Товарищи курсанты, вы показали себя настоящими защитниками воинской чести. Командование объявляет вам благодарность и представляет к досрочному присвоению звания младший сержант.
Мы стояли по стойке «смирно», будто вбиты в этот казённый линолеум, но внутри у каждого гудела нестерпимая гордость. Мы сделали то, что должны были сделать. Мы не просто защитили честь училища — мы отстояли справедливость, как учат в уставе и как велит совесть.
И в тот вечер, когда дневальный уже глушил свет, я лежал на жёсткой койке и слушал, как по подоконнику барабанит осенний дождь. Казалось, он смывает всю липкую ложь, всю ту грязь, что пыталась въесться в нашу жизнь. И оставляет только чистую правду — и нас самих, голых перед собственной совестью.
Лёха уже храпел на соседней кровати — по-детски, беззлобно. Пашка ворочался, бормоча что-то про завтрашний развод. А Коля тихо насвистывал мелодию сквозь зубы, чтобы никого не разбудить. И я чувствовал — это не просто сокурсники. Это настоящие друзья — те, с кем можно идти хоть в огонь, хоть под пули. В этом и была наша сила — плечо к плечу, до конца.
За стеной же слышался шаг офицера дежурного — тяжёлый, уставший. А нам вдруг стало легко, потому что мы все сделали правильно…
Холодный альпийский ветер резал улицы Женевы, трепал флаги на фасадах правительственных зданий, словно проверяя на прочность не только ткань, но и нервы людей внутри. Снега еще не было — только хрустящий воздух, густой от предчувствия зимы и чего-то большего — перемен, которые уже стучались в двери истории.
В особняке «Мезон де Сар» стояла напряженная тишина — та самая, что бывает перед грозой, когда молния еще не ударила, но уже пахнет озоном. Михаил Сергеевич Горбачёв стоял у высокого окна, взгляд его упирался в темную гладь Женевского озера. Пальцы нервно теребили папку с аналитическими записками — свежими, пахнущими типографской краской докладами МИДа.
А в другом крыле особняка, где ковры были другие, а мебель строже, Рональд Рейган листал свои записи. Несмотря на возраст в глазах была всё та же мальчишеская искра. Рядом сидел Джордж Шульц — госсекретарь с лицом математика и нервами хирурга.
— Джордж, — Рейган отложил бумаги и посмотрел на Шульца пристально. — Этот Горбачёв… наши говорят, он не из той породы, что Брежнев или Андропов. Может быть гибче.
Шульц поправил очки — жест машинальный, но в нем была вся суть момента.
— Мистер Президент, гибкость опасна для нас обоих. Горбачёв молод, амбициозен и пришёл с лозунгами перемен. Но не забывайте — его воспитала та же система, что породила Сталина и Брежнева.
Но в этот миг ни один из них не знал — за этими стенами начинается игра без права на ошибку. В Женеве 1985 года дышала история — и каждый вдох мог стать решающим. Рейган поднялся из глубокого кресла и подошёл к камину. Пламя плясало в его глазах, отбрасывая на лицо багровые отблески. На миг президент показался уставшим стариком — но только на миг.
— Знаешь, Джордж, — тихо бросил он через плечо, — я всю жизнь воевал с коммунизмом. В Голливуде, в Сакраменто, теперь — здесь. Но если быть честным… Всю жизнь я мечтал о мире без ядерных ракет. Если хоть малейший шанс есть, что этот русский думает так же…
Шульц не дал ему договорить — голос его резал воздух, как сталь.
