— Господин президент, мы не имеем права на иллюзии. Советский Союз тратит на оборону почти четверть своего бюджета. Их экономика едва держится на плаву, но армия растёт. Наша СОИ — их ночной кошмар. Они знают — в этой гонке им нас не догнать.
Рейган кивнул, но мысленно был далеко. Перед глазами стояли письма от простых американцев — матери писали о страхе за детей, старики — о тревоге за завтрашний день. Ядерная угроза вползала в каждый дом, в каждое сердце.
А в это время в главном зале особняка кипела работа. Швейцарцы — точные до педантизма — проверяли каждую мелочь. Стулья выровнены по линейке, температура под контролем, охрана готова к любой неожиданности. За окнами клубилась толпа журналистов — камеры и микрофоны ловили каждое движение у входа.
И в первый день встречи начался с ритуала — рукопожатие у порога особняка. Два лидера — Горбачёв и Рейган — сжали друг другу руки крепко, чуть дольше протокола. Горбачёв улыбался широко и открыто — не скрывая волнения. Рейган отвечал своей фирменной голливудской улыбкой — оба знали цену этим жестам.
Но настоящая битва началась за закрытыми дверями. Первыми шли официальные заявления — каждая сторона выкладывала свои карты на стол.
— Господин президент, — начал Горбачёв, и в его голосе звучала сталь молодого реформатора, — наши страны вкладывают безумные деньги в оружие, пока миллионы людей голодают и болеют. Разве это не безумие?
Рейган слушал внимательно, не сводя взгляда с собеседника. Горбачёв говорил страстно, почти с вызовом. Но Рейган помнил слова советников — советские лидеры умеют играть на публику.
— Господин генеральный секретарь, — ответил он жёстко, — я тоже хочу мира. Но мир должен строиться на свободе и справедливости. Пока ваша страна поддерживает войны в Центральной Америке, держит войска в Афганистане и подавляет свободу в Восточной Европе — о доверии говорить трудно.
В комнате повисла тишина — плотная, как дым после выстрела. Переводчики спешили уловить не только слова, но и напряжение между строк. Горбачёв невольно сжал кулаки под столом — этот жест не ускользнул от взгляда Рейгана.
Два мира встретились лицом к лицу. И каждый знал — за этими дверями решается судьба планеты.
— Мистер президент, — начал Горбачёв, отчётливо выговаривая каждое слово. — Мы можем до бесконечности обмениваться упрёками. Но разве не лучше подумать о том, что нас объединяет? Мы оба — отцы, деды. И оба хотим оставить после себя мир, где дети не боятся ядерной ночи.
Рейган замолчал. Его взгляд стал тяжёлым, почти изучающим. В этот миг он увидел перед собой не врага, а человека — усталого, но не сломленного.
— Вы правы, — наконец сказал Рейган негромко. — Давайте попробуем говорить о будущем, а не о прошлом.
Переговоры же шли до позднего вечера. За закрытыми дверями особняка обсуждали контроль над вооружениями, Афганистан, права человека, торговлю — темы, на которых ломались копья и дипломатов, и генералов. Позиции расходились резко, но между двумя лидерами постепенно возникало нечто большее, чем дипломатия — искра взаимного уважения.
А на следующий день произошёл эпизод, который потом назовут поворотным моментом всей встречи. Во время короткой паузы Рейган предложил прогуляться по саду. Женевский ноябрь был прохладен и прозрачен, над озером висел лёгкий туман, а вдалеке белели Альпы.
— Михаил, — впервые перешёл на имя Рейган, — позвольте рассказать одну историю. Когда я был губернатором Калифорнии, часто летал на вертолёте над Лос-Анджелесом. Смотрел вниз и думал — миллионы людей живут своей жизнью, мечтают о счастье для семьи. Русские, американцы, китайцы… Разве наши мечты так уж различны?
Горбачёв шагал рядом молча. Его лицо стало задумчивым, даже жёстким.
— Рональд, — произнёс он наконец, — в детстве я жил в деревне на Ставрополье. Мой дед прошёл через гражданскую и Великую Отечественную войны. Он говорил — «Миша, война — это когда матери плачут на всех языках одинаково». Я никогда этого не забывал.
Они остановились у перил террасы. Внизу лежало озеро, за ним — снежные пики. Протокол исчез и остались только два человека с грузом мира на плечах.
— Михаил, — Рейган говорил тихо и твёрдо, — несмотря на все разногласия, я верю в вашу искренность. Я готов работать вместе ради мира.
— Рональд, — ответил Горбачёв без тени улыбки, но с какой-то новой теплотой в голосе, — эта встреча уже изменила многое. Мы показали миру — диалог возможен. И это только начало.
А когда переговоры завершились, то оба знали — ни одна проблема не решена до конца. Но главное уже произошло — рухнула стена недоверия между двумя сверхдержавами.
В итоговом же коммюнике прозвучали привычные дипломатические формулы — о продолжении диалога, новых встречах, стремлении к миру. Но журналисты уловили главное — надежду… Надежду на перемены. И когда самолёты Рейгана и Горбачёва взмывали в небо над Женевой, оба лидера знали — они ещё встретятся. И тогда разговор будет уже не о противостоянии, а о будущем всего мира.
