Но увы долго я с друзьями времени после этого больше не проводил. Через несколько дней каникулы подошли к концу, и мне пора было возвращаться в училище. Но перед отъездом мне пришло письмо от Максима — он снова благодарил и клялся больше никогда не связываться с такими займами. А я вдруг понял одну простую вещь — настоящая сила не в кулаках и даже не в оружии. Настоящая сила — это умение вовремя подобрать нужные слова и сказать их так, чтобы каждое попадало прямо в цель. Ну и важно конечно на руках информацию иметь. Не знаю, чтобы мы без нее делали, если бы мне тогда участковый не попался. Хотя, наверное лучше не думать об этом…
Подвал караван-сарая замер, словно задержав дыхание, когда шаги патруля наконец стихли в темноте. И Самир медленно выдохнул, чувствуя, как по спине стекает липкий пот под грубой хлопковой рубахой. Сердце билось так громко, что казалось, его слышат даже на улице.
Фарид, прижавшись к стене, все еще сжимал древнюю амфору так, будто это был живой ребенок, которого он спасал от пожара.
— Ушли, — прошептал Халиль, осторожно приоткрывая дверь и выглядывая наружу. — Обычный обход. Пока чисто.
Самир кивнул молча, но тревога не отпускала его. Здесь каждая секунда была на вес золота, каждый шорох мог стать последним. Он повернулся к Фариду и устало покачал головой. В глазах того горел яростный огонь — глаза человека, готового защищать свою истину до последнего вздоха.
— Ты говоришь о наследии? — Самир присел на край деревянного ящика, в котором покоилась золотая диадема царицы Библоса. — Что толку от твоего наследия, если наши дети умирают от голода? Эти камни три тысячи лет пролежали в земле, и ничего с ними не случилось. Еще столько же пролежат в частных коллекциях богачей.
— Это не просто камни! — Фарид резко поставил амфору на пол и шагнул вперед. Его голос дрожал от возмущения, а руки сжались в кулаки. — Это память нашего народа, Самир! Каждая монета, каждый осколок керамики — это голос наших предков. Ты продаешь их, словно мешок риса на базаре!
Самир поднялся на ноги и приблизился к другу почти вплотную. В тусклом свете керосиновой лампы его лицо казалось высеченным из камня, глубокие морщины легли резкими тенями.
— Ты думаешь, мне легко? — прошипел он сквозь зубы. — Каждую ночь я вижу во сне тех, кто создавал эти вещи. И каждую ночь я вижу своих детей — голодных и беспомощных. Между мертвыми и живыми я всегда выберу живых.
А в дальнем углу опять заерзал Мустафа. Он заговорил неожиданно громко и резко, нарушив напряженную тишину.
— Мой дед был археологом. Работал с французами в Баальбеке ещё до войны. Он говорил — каждый артефакт — письмо из прошлого. — Мустафа подошёл к саркофагу царя Ахирама и осторожно провёл пальцами по древним письменам. — Но что толку от писем, если некому их читать?
Абу Марван, массивный охранник с седой бородой и суровым взглядом бывшего солдата, хмыкнул недовольно.
— Философы… Стерлинг платит миллионы долларов за диадему. На эти деньги можно накормить половину Бейрута. Разве это не благородная цель?
— Стерлинг… — Фарид выплюнул имя с презрением, словно оно обожгло ему язык. — Я знаю о нём достаточно. Он ведь тоже бывший археолог, который променял науку на деньги. Он скупает артефакты не для изучения, а чтобы тешить своё больное тщеславие.
Самир медленно достал из кармана помятую фотографию и протянул её Фариду. На снимке был огромный замок в шотландских горах — роскошный и неприступный.
— Его подземный музей больше Национального музея Бейрута, — тихо сказал он. — Климат-контроль, охрана круглые сутки, лучшие условия хранения в мире… Наши сокровища будут там в безопасности.
— В тюрьме! — перебил его Фарид с горечью в голосе. — Да, дорогой и красивой тюрьме, где их никто никогда не увидит!
Халиль резко обернулся от узкого окна-бойницы и поднял руку.
— Тихо! Кто-то снова идёт…
Все замерли на своих местах, затаив дыхание и вслушиваясь в ночную темноту над старым караван-сараем Бейрута — города, разорванного войной и отчаянно пытающегося сохранить хоть каплю своей памяти среди хаоса и крови.
— Самир, нам пора. Турецкая граница ждать не будет.
Но Самир словно прирос к полу, не двигаясь с места. Он неотрывно смотрел на саркофаг, и в его глазах горела мучительная внутренняя борьба.
— Знаешь, что говорил Стерлинг? — не поворачиваясь, бросил он Фариду. — Он говорил — «История принадлежит тому, кто сумеет её сохранить». И знаешь что? Он прав. Пока мы тут рассуждаем о морали, снаряды перемалывают в пыль наше прошлое.
— Ты оправдываешь воровство красивыми словами, — покачал головой Фарид. — Но кража есть кража.
Самир резко повернулся и вытащил из кармана ещё одну фотографию.
— А если я скажу тебе, что Стерлинг не единственный покупатель? Вот, посмотри. Герман Циммерман из Женевы. Его частная галерея открыта для всех желающих по выходным. Люди приходят, смотрят, восхищаются…
— За деньги, — буркнул Фарид.
