В 1934 году все турки поспешили внести в паспорта свои новые фамилии, выбранные по законам Республики. Каждый подобрал себе и своей семье подходящую фамилию: кто-то – по родине далеких предков, кто-то – по профессии дедов, кто-то – по любимому цветку, кто-то – по профессии, которая приносила ему доход. Были среди родственников и те, кто рос в одной семье, однако не мог сойтись на какой-либо одной фамилии, и поэтому братья и сестры брали себе разные. Это и оказалось самой острой проблемой. Те, кто регистрировал новую фамилию, начинали новую жизнь и пытались, словно это было какой-то наградой, соответствовать выбранному имени.
Однако для белогвардейцев, избравших Турцию своей новой родиной, дела обстояли иначе. Согласно указу, подписанному Исметом-пашой, им требовалось стать турецкими гражданами, в противном случае их лишили бы работы. А их паспортам, еще времен царской России, которые уже давно не действовали на территории их Родины, надлежало стать простым воспоминанием.
И теперь русские постепенно начали покидать город. Они делали это не для того, чтобы оскорбить Турцию или турецкую нацию. Наоборот, каждый из них был, несмотря на все трудности, благодарен стране, распахнувшей перед ними свои объятия в трудное время. Они строили здесь свою новую жизнь и старались оправдать свое пребывание на этой земле. Однако, несмотря на все это, они надеялись, что в один прекрасный момент смогут вернуться в Россию. Тем более что условия их пребывания в Стамбуле начали ухудшаться: некоторых, чтобы они могли сохранить работу, просили принять ислам.
Вскоре беспокойство достигло и берегов Флорьи. Те, кто арендовал землю и домики, заключали договоры и сразу проводили оплату, еще продолжали работать. Однако утих оркестр балалаечников, а казаки сняли свою форму. Музыка и голоса, что прежде сопровождали жизнь во Флорье до самой поздней ночи, сейчас утихали с сумерками. Теперь в казино и кафе ели исключительно под аккомпанемент турецкой речи.
Гази-паша, который какое-то время не покидал свой особняк, в один из вечеров захотел отужинать в кафе. Он и его приятели сели за отдельно отведенный для них столик. Одиннадцатилетний мальчик, прислуживавший при заведении, с пылающими от смущения щеками гордо прислуживал почетному гостю. Мальчика звали Леонид. Его отец, Ярослав Сенкопоповский, когда-то был командиром артиллерийской батареи. Когда школу, в которой учился Леонид, закрыли, он начал зарабатывать себе на жизнь, подрабатывая на пляжах, где держали рестораны белогвардейцы. Когда он выкладывал на стол корзинки с хлебом, то услышал вопрос Гази-паши, который тот задал хозяину заведения:
– А где мои?.. Что-то их не слышно сегодня.
Он говорил о казаках. Хозяин заведения раздумывал над ответом, оглядывая других гостей. В конце концов произнес:
– Господин, им теперь запрещено работать из-за того, что они не приняли турецкое гражданство.
Гази-паша, услышав эти слова, печально покачал головой и отпил глоток ракы. Наклонившись к сидевшему рядом с ним Фейзи Чакмаку-паше, он шепнул:
– Сколько раз говорил! Не слушает меня этот Исмет! Неужели все должно сложиться именно так?
Маленький Леонид, который не мог понять причин происходящего, знал, что решение, которое лишило его родных работы и вынудило вновь броситься в бега, связано с именем Исмета-паши. Именно о нем сейчас говорили за столиком, который он обслуживал. Значит, Гази-паша это не приказывал. Мальчик горящими от восхищения глазами смотрел на этого человека и стал свидетелем следующих его слов:
– Давай-ка, пусть этим вечером они забудут про запрет, пусть приходят! Пошли им весточку!
Пожелание Гази получило горячий отклик у находившихся в заведении белогвардейцев. Посыльные тут же разбежались во все стороны. Спустя какое-то время вновь собрались оркестр балалаечников и танцоры. Поприветствовав Гази-пашу, они принялись играть с еще большей страстью, чем прежде. Гази довольно откинулся на спинку стула и, положив руки на колени, отбивал пальцами ритм. Затем, когда оркестр доиграл, он вскочил на ноги и долго аплодировал музыкантам. Публика была благодарна ему за возможность вновь услышать родную музыку, посмотреть родные танцы, послушать родную речь здесь, на чужой земле, которую им вскоре надлежало покинуть.
Маленький Леонид чувствовал, как сердце его разрывалось от волнения: он и стоял рядом с пашой, и был свидетелем всего этого великолепия. Он был настолько взволнован, что ему казалось, будто бы сам Мустафа Кемаль, ожив, улыбнулся ему со своего портрета. Все спуталось в сознании Леонида. Он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Не сдержавшись, он заплакал. Гази, заметив это, улыбнулся и, протянув руку, погладил мальчика по голове: – Не плачь, не плачь, маленький! Все будет хорошо.
Леонид, все еще держа в руках тарелки, которые хотел было унести в мойку, пытался взять себя в руки и ответить: – Я знаю, господин… и очень люблю вас.
