Стоял август. Молодой Эминов блестяще завершил обучение, сдав все экзамены на отлично, и заслужил право быть переведенным в следующий класс. Его успехи были такими, что полковник Паустовский вызвал его к себе в кабинет, чтобы поздравить. Сеит понимал, что отсутствие новостей от отца вызывает у окружающих сочувствие, но решил не давать себе поблажки.
Он услышал от офицера, что еще поезд с фронта должен прибыть в конце недели. Отец должен приехать этим поездом, сказал себе Сеит. Иначе надежда, которую он так долго лелеял, исчезнет. Ему не хотелось даже думать о такой вероятности. Он брел на вокзал со смешанным чувством надежды и отчаяния. Его глаза осматривали каждый вагон. К несчастью, страхи оправдались – отца не оказалось в поезде, а он остался стоять один на перроне. Было темно. Как и в тот день, когда он попрощался с отцом, он ощутил холод изнутри. «Это нечестно!» – думал он. Все надежды оказались тщетны. Со слезами на глазах он побрел к выходу. Не хотелось больше оставаться здесь. Не хотелось возвращаться к Моисеевым. Все, чего ему хотелось, – убежать от всех и заплакать. Взрослый человек имеет право плакать, когда умирает отец. Сев в экипаж, слабым дрожащим голосом он сказал:
– Коломна.
По дороге домой он думал о своем детстве. Вспоминал, как отец посадил его на свою лошадь, когда он был совсем ребенком; их объятия всякий раз, когда отец возвращался домой; церемонию обрезания, которую они прошли с Османом; волнение, с которым они с отцом открывали подарок царя; путешествие в Санкт-Петербург и дни, последовавшие за этим. Он очнулся от мыслей, когда извозчик остановился перед домом, заплатил и вышел. Не успел он подойти к двери, как она распахнулась и на пороге показались слуги. Внимательно всмотревшись, Ганя радостно крикнул:
– Слава богу! Это молодой хозяин!
Тамара причитала:
– Слава богу! Молодой хозяин, где же вы были? Что случилось? Вы ни разу здесь не появились! Господина Эминова нет с вами… что случилось?
Ганя дернул ее за рукав, заставив замолчать, и вежливо открыл дверь перед Сеитом. Не глядя в вопрошающие глаза слуг, Сеит прошел мимо и поднялся по лестнице к себе в комнату.
«Я здесь, – понял он. – Но… моего отца нет. Он не вернулся с фронта. Он не… не…»
Тамара начала молиться:
– Господи Боже, пресвятая Богородица, помилуй этого мальчика, помилуй нас.
Ганя замер.
– Не может быть, – пробормотал он. – Хозяин наверняка вернется.
И не смог произнести больше ничего. Тамара со слезами на глазах отправилась на кухню. Вскоре Ганя постучал в дверь к Сеиту и на подносе принес еду. Сеит ответил, что не хочет ни есть ни пить. Ганя вернулся на кухню с подносом.
Сеит плакал, пока не почувствовал облегчения. Он взывал к Аллаху. Он говорил Ему о несправедливости. Он думал о матери, о братьях и сестрах. Что будет с ними? Что сказать матери? Он подумал о маленькой сестре Хавве, которая никогда уже не вспомнит отца. Он решил, что Аллах, Справедливейший и Милосердный Судья, вдруг оказался несправедлив именно к ним, к нему и его семье. Внезапно он почувствовал угрызения совести. Он ведь всего лишь маленький мальчик. Для Аллаха меньше булавочной головки. Кто он такой, чтобы совать нос в дела Всевышнего и обвинять Его? Он попросил у Аллаха прощения. Глаза жгло от слез. Он так и заснул, в слезах.
После полуночи начался легкий дождь. Ганя убедился, что молодой хозяин крепко спит, затем лег на кушетку в вестибюле, ведь он всегда так спал, охраняя дом. Через некоторое время он проснулся от шума. Со двора доносились ржание и голоса. Он выглянул в окно и увидел человека, прощавшегося с кем-то в экипаже, который только что высадил его. Экипаж уехал. Человек повернулся и пошел к дому.
– Господи Боже мой! – прошептал Ганя. Он не мог ошибиться. Он узнал бы его где угодно, когда угодно. Это был Мехмет Эминов. Ганя бросился открывать дверь. Мехмет явно спешил.
– Привет, дорогой Ганя, привет. Скажи, Сеит здесь?
– Да, хозяин, он здесь, но он очень расстроен. Он приехал вчера вечером, закрылся в комнате, не ест, не пьет, выглядит ужасно.
Мехмет, ничего не понимая, смотрел на старика. Тот продолжал:
– Ох, господин… Он думает… что вы мертвы. Он сказал нам, и мы тоже поверили.
