Сержант отнесся к Дифин хорошо и понравился ей. Однако теперь ее призывала необходимость отыскать выход. Она окинула взглядом небо, тщательно осматривая лиловую сеть, которая поймала ее вместе с человеками в одну огромную клетку. Она знала, откуда взялась эта решетка и что питало ее. У Дифин внутри что-то сжалось, словно некая ее часть оказалась на грани слома, а мышца-насос в самой середке заколотилась быстрее. «Безнадежно! — подумала она, изучая небесную решетку от горизонта до горизонта. — Выхода нет! Безнадежно!»
В крепко прильнувшей к улице мгле Дифин заметила слабое мерцание. Пестрые, манящие огоньки. Если свет может нести надежду, подумала Дифин, это он. Она двинулась в сторону баптистской церкви Инферно, откуда сквозь витражи сочился свет свечей.
Двери оказались открыты. Дифин из-за створки осторожно заглянула внутрь.
Интерьер освещали небольшие белые палочки с огненными верхушками. Напротив Дифин стояли две металлические конструкции, каждая — с шестью палочками, увенчанными огоньками. Пользуясь примитивной земной арифметикой, Дифин насчитала на длинных скамьях с низкими спинками сорок шесть человеков, обращенных лицами к возвышению. Некоторые человеки сидели, склонив головы и сложив ладони. На возвышении стоял человек с блестящей головой. Он, кажется, распределял какую-то жидкость из большого вместилища в крохотные, расставленные на металлическом подносе.
Над возвышением же находилось нечто любопытное: подвешенная вертикаль, пересеченная более короткой горизонталью. В центре висела фигура человека с раскинутыми руками. Голову фигуры покрывали сплетенные в кольцо растения, а лицо было поднято к потолку. Нарисованные глаза, казалось, о чем-то умоляют, пристально глядя куда-то далеко за пределы этого сооружения. Дифин услышала, как один из человеков издал болезненный звук (кажется, это называется «всхлип», подумала она). Подвешенная фигура указывала на то, что здесь могло быть место для пыток, однако чувства тут присутствовали смешанные: боль и грусть, да, но и что-то другое, только Дифин была не вполне уверена, что именно. Возможно — надежда, которую я посчитала утерянной, решила она. Здесь чувствовалась сила, подобная обращенному в одном направлении множеству сознаний. Место казалось крепким, безопасным укрытием. Культовый дом, внезапно поняла она, наблюдая за мужчиной на возвышении, который наполнял вместилища темно-красной жидкостью. Но что за фигура была подвешена к центру пересечения двух линий и с какой целью? Дифин вошла в здание, направилась к ближайшей скамье и уселась. Ни Хэйл Дженнингс, ни мэр Бретт, сидевший с женой Дорис на первом ряду, этого не видели.
— Вот кровь Христова, — затянул нараспев его преподобие, закончив разливать освященный виноградный сок. — С этой кровью мы единое целое и заново рождаемся. — Он открыл коробку с соленой соломкой и начал разламывать ее. На поднос посыпались кусочки. — Вот тело Христово, перешедшее с этой земли в милосердие, чтобы была жизнь вечная. — Он повернулся к пастве. — Приглашаю вас вкусить святого Причастия. Помолимся же!
Все склонили головы, а человек на возвышении закрыл глаза и тихо, то повышая, то понижая голос, заговорил:
— Отче наш, просим Тебя — благослови сие Причастие, и укрепи души наши в минуту испытаний. Мы не знаем, что принесет нам завтрашний день, мы снедаемы страхом и не знаем, что делать. Нашим умом не постичь, что творится с городом нашим, с нами самими…
Пока моление продолжалось, Дифин внимательно прислушивалась к голосу этого человека, сравнивая его с голосами Тома, Джесси, Рэя, Роудса и Сержанта. Поразительно — каждый голос уникален, поняла она. Да и правильное произношение сильно отличалось от ее запинающейся речи. То, что поначалу Дифин сочла грубым площадным языком, совершенно варварским, состоящим из внешне негибких, неподатливых оборотов, теперь изумляло своим разнообразием. Разумеется, язык хорош настолько, насколько выразителен. Дифин все еще было трудно понимать чужую речь, но ее звучание пленяло. И наводило легкую грусть: в человеческом голосе было что-то неописуемо одинокое, подобно зову, летящему из темноты в темноту. «Каким бесконечным разнообразием интонаций владеют человеки!» — подумала она. Уже одно то, что каждый голос на этой планете был уникален, являлось чудом творения, вызвавшим у Дифин полный разброд чувств.
— …охрани нас, возлюбленный Отец наш, и пребудь с нами, и дай нам знак, как исполнить волю Твою. Аминь, — закончил Дженнингс. Он взял в одну руку поднос с пластмассовыми чашечками с соком, в другую — ломаное печенье, и пошел по рядам, предлагая Святое Причастие. И мэр Бретт, и его жена причастие приняли. Дон Рингуолд, владелец «Аптеки Рингуолда», вместе с женой и двумя детьми последовал их примеру. Как и Ида Слэттери, и Локриджи, Гил с Мэвис. Преподобный Дженнингс двигался по проходу, раздавая Причастие и тихо приговаривая: «Сим приемлешь ты кровь и тело Христово».
