Со временем мать обо всем догадалась. Встречаться стало труднее, но тем сильнее его тянуло туда. Мать ни разу ничего не сказала ему, но он был уверен, что она все знает, иначе зачем тогда каждый вечер, через десять минут после того, как он ляжет, приходить и проверять, на месте ли он. Когда ее шаги удалялись и замирали в гостиной, он в очередной раз спускался по веревке и перелезал через подоконник в комнату Джоани.
Он отдавал себе отчет, что все это нехорошо — безнравственно, грешно. Он ненавидел в себе чувство вины, которое не покидало его, но постепенно нашел способ сдерживать себя: сочинял записки, в которых божился, что впредь до Джоани пальцем не дотронется. Он запечатывал письма своей школьной печаткой, предварительно опущенной в мягкий воск свечи, и прятал письменные клятвы за рамами картин, под ковром, в ящиках стола. Потом садился на кровать и, испытывая ломоту во всем теле, хотел сделать то, что делали его товарищи, и чего, как предупредил отец, делать было нельзя, чтобы не стать потом слабым или вообще ненормальным, и поэтому он не смел этого делать. Но и сестру он решительно намеревался оставить в покое.
Дважды он нарушал данный себе обет. В первый раз это случилось, когда ему было пятнадцать лет, случилось как-то само собой в слякотный зимний день, когда Джоани демонстрировала перед ним свое вечернее платье. Второй раз он уступил пороку в жаркую летнюю ночь, когда ему уже исполнилось шестнадцать. Он пригласил Джоани искупаться при луне. Он уговорил ее войти в воду голой. Они немного поплавали, держась друг от друга на расстоянии, он болтал без умолку, сыпал шуточками и смеялся, чтобы она ни о чем не догадалась. И только на берегу, в машине отца, когда они уже одевались, он дотронулся до нее, как будто невзначай, а потом стал целовать, сильно прижав к своему обнаженному телу. Джоани шел пятнадцатый год, она уже оформилась как женщина, и тело у нее было холодным от воды и покрыто гусиной кожей. Рот у нее был влажным, она игриво сопротивлялась, смеялась и называла его глупым, пока он, наконец, не оставил ее и не пошел одеваться за машину. По дороге домой она все время болтала. А он не произнес ни слова, потому что знал, что в следующий раз он на этом не остановится. И новый, тяжкий грех уже никогда не будет прощен — ни ею, ни им самим, но Богом.
Следующего раза не было. Берт закончил в Белмонте среднюю школу и уехал учиться в Бостонский университет, где стал президентом дискуссионного клуба и защитником университетской футбольной команды, потом жил на Гилбертсовых и Маршалловых островах, в Манильском заливе, после чего вернулся в Бостонский университет, чтобы получить там ученую степень. За все это время, несмотря на многочисленные свидания и различные любовные приключения, он ни разу не испытал истинного физического удовлетворения. Часто он вспоминал Джоани. Иногда она снилась ему. Интересно, думал он, кто нашел его спрятанные письма. Ему хотелось знать, вспоминает ли его Джоани, о чем она думает и что чувствует теперь, когда у нее двое детей и хороший муж, который спит с ней дважды в неделю. Он так никогда и не узнал этого.
Б 1950 году, сразу после окончания школы адвокатов, он получил в одной фирме незначительную должность по специальности. Первое дело было неудачным, как и роман с очередной любовницей. Однажды он поехал отдохнуть в Ист-Нортон. Ему здесь понравилось. Летом можно неплохо зарабатывать, размышлял Берт, а со временем он, возможно, станет окружным прокурором, а может, и судьей. Он решил остаться. Начал практиковать, но вскоре его стало раздражать замедленное течение жизни маленького городка. Его честолюбию здесь было тесно. Он решил вернуться в Бостон, но, познакомившись с Фрэн Уолкер, передумал.
В их вторую встречу Фрэн все взяла на себя. Она помогла ему раздеться и сказала, что у него красивое тело. Она успокоила его и, казалось, почти поняла его. Впервые Берт испытал с женщиной истинное наслаждение. Так он остался в Ист-Нортоне.
— Почему, черт возьми, надо по воскресеньям отключать отопление? — Руки у него онемели от холода, он отшвырнул ручку, засунул деловые бумаги в верхний ящик письменного стола. С трех часов дня он сидел в своем крошечном, заваленном бумагами кабинете, расположенном над магазином скобяных товаров, и старался заставить себя думать о работе. Но что, спрашивается, может сделать человек в таком холоде, когда он вынужден трудиться в пальто. Ничего путного. Он снова чертыхнулся и решил, что у миссис Пинкни нет никаких аргументов. Это было старое спорное дело, и, как всегда, судья Маннинг решил все за защитника. Какой смысл стараться? На участке мистера Томаса Джоунза вырыт колодец, который находится ниже, чем колодец его соседки миссис Пинкни. Этой осенью колодец у миссис Пинкни высох, а у Джоунза переполнился. «Подземные воды… и все остальное, находящееся под землей, являющееся собственностью одного лица… оказавшееся естественным путем на земле другого лица…» К черту все!
