Берт взглянул на себя в кривое зеркало, висевшее рядом с вешалкой: красивое лицо, посиневшее от холода, большие серые глаза и волевой подбородок. Светлые волосы курчавились. Поскольку головной убор портил прическу, он ходил с непокрытой головой даже в сильный мороз. Берт поправил свой твердый черный галстук, вытащил из-под рукавов пиджака французские манжеты, которые носил исключительно для того, чтобы продемонстрировать запонки Бостонского университета, запер кабинет, прошел по крашенному масляной краской коридору и спустился по узкой лестнице на улицу.
Здесь, под ноябрьским солнышком, он немного согрелся. Ресторан Пата открывался в пять. Надо еще убить час-другой, просто так катаясь по городу, а потом пару часов посидеть в баре, потягивая пиво, — только тогда можно позвонить Фрэн, и, даст бог, на этот раз она не будет «занята». Сегодня в церкви она снова сделала вид, что не замечает его, как, впрочем, и на прошлой, и на позапрошлой неделе. Это его ужасно возмутило. Как она может так поступать? Ведь именно из-за нее он остался в этом городе. Уже два года назад он понял, что это гиблое место. Колин Юстис вцепился в кресло окружного прокурора, как клещ, а старый Страйк, похоже, вечно будет судьей окружного суда. Даже судья Маннинг бессилен перед этой парочкой. Оставаться здесь не было никакого смысла, и, если бы он захотел уехать завтра, он бы мог это сделать — уехать в Бостон, например, чтобы заняться там чем-нибудь более интересным, чем вода в колодцах, налоговые реестры, закрытие банковских счетов и завещания людей, которым, собственно говоря, и завещать-то нечего. Да, он мог бы. Только вот он пока не решил, куда ему ехать. Ну, и понятно, что они с Фрэн расстанутся. Не то, чтобы она была уж очень ему нужна. Нет, черт возьми! Он мог бы уже давно жениться на ней. Он еще и сейчас может на ней жениться, если она перестанет его избегать.
Он сел в машину и поехал. «Ты мне не нужна, — сказал он в ветровое стекло. — Ты не нужна мне, Фрэн Уолкер».
Три дня назад он отправился развлечься с Бетси из гостиницы «Линкольн». Они выпили немного в придорожной закусочной Харпсуэлла, а потом Бетси пригласила его к себе — в маленькую комнатушку рядом с гостиничной кухней. Бетси была несколько худосочной, но, впрочем, вполне привлекательной тридцатипятилетней женщиной. И он мог бы поклясться, что она желала его. Но ничего не получилось.
— В чем дело? — спросила она. — На тебя спиртное, что ли, так действует?
— Нет, не в этом дело.
— Может, ты гомик?
— Нет… Нет…
— Тогда в чем, черт побери, дело?
Он так и не смог ей ничего объяснить, как не смог ничего объяснить и тем проституткам на Гавайях во время войны. Бетси, как и они, просто лежала и ждала, а он не мог заставить себя овладеть женщиной, даже когда она хотела его. Раньше он думал, что на первых порах с этим типом женщин ему будет легче всего, а со временем он обязательно встретит хорошую верную девушку. Но он ошибался. Когда он должен был начинать первым, его немедленно охватывало чувство вины. То самое чувство, которое он испытывал в юности, когда писал записки, запечатывал их воском и прятал по всем углам. И только с Фрэн все было иначе, потому что она каким-то образом брала эту вину на себя…
«Иди к черту! Ты мне не нужна, Фрэн Уолкер. Ты мне не нужна!»
На улицах было тихо и почти безлюдно. Тающий снег прихватило морозцем, и на обочине образовалась наледь. Он ехал медленно, не выбирая дороги, словно искал что-то, а может, кого-то, пока не оказался на окраине города у католического кладбища. Берт притормозил и окинул взглядом ряды памятников. Одни из них были старые, потемневшие, двухсотлетней давности или даже более древние, другие же совсем новые, белые, выглядевшие вполне респектабельно. «Боже, как ужасно быть захороненным здесь. На этом паршивом кладбище, в этом дрянном городишке». Он поехал дальше, но вдруг заметил Шеффера-пьяницу, лежащего на глыбе перед надгробием.
Берт остановил машину, вышел из нее и направился к Шефферу, обходя закоченевшие черные деревья. Он крикнул: «Шеффер!.. Ты жив, Шеффер?…»
Шеффер-пьяница попытался встать на ноги, но не смог, споткнулся, выкрикнул что-то и снова упал на увядший венок.
— Шеффер! — Берт, наконец, подошел и увидел, что Шеффер пьян в стельку. Старик пытался проползти по могиле и дотронуться до надгробия. Он все время повторял: «Послушай… послушай… Не проклинай меня… не я один виноват… прошу тебя, послушай… послушай».
Шеффер сопротивлялся, когда Берт поднимал его. У него был воспаленный, блуждающий взгляд. Давно нестриженные волосы падали на лицо. Изношенная, когда-то щегольская одежда была мокрой и грязной. «Послушай… Послушай».
— Ну, давай, — сказал Берт. — Пойдем, Шеффер, пойдем. — Он положил его руку себе на плечо и повел к машине. Проходя мимо надгробия, прочитал: «Пол Монфорд… Дорогому доктору… 1881–1929». Рядом лежал точно такой же камень: «Эстер Монфорд… 1894–1943».
