Доктор Келси сказал, что сейчас придет. Фрэн ждала, сидя за столом, рассеянно глядя на зеленый журнал. Она подумала, что все, в общем-то, к лучшему. И вспомнила осунувшееся от бессонницы лицо Гая с какими-то безумными, покрасневшими глазами, когда он несколько часов назад заходил к Лэрри. Она была несправедлива к нему тогда, в гостинице «Линкольн». Она ужасно себя вела и теперь жалела об этом. Ну, конечно, он имел право дотрагиваться до руки миссис Макфай. Одному Богу ведомо, как он намучился с этой женщиной — носился с ней, утешал ее, будучи уверенным в том, что Лэрри обречен. Да, она была глубоко неправа. Она должна была понять, что он истощен эмоционально, что у него просто нет ни времени, ни сил для любви — к ней или к кому бы то ни было. Она предложила ему себя — это была ее собственная идея, Гай тут совершенно ни при чем, и теперь она уже жалела, что сделала это, но в то же время была и рада, хотя и стыдилась своего поступка.
«Не знаю, — подумала Фрэн. — Ничего не знаю». Она обхватила голову руками, облокотившись на зеленый журнал. Все смешалось у нее в голове, было даже ощущение какой-то нереальности — начиная с мотеля «Робинз нест», да, именно с того момента, когда Гай увидел ее с Бертом. Потом Берт застал ее с Паркером и узнал обо всем — все смешалось у нее в голове, и она заметалась, стараясь быть справедливой, честной, хорошей к тем, кто заслуживает такого отношения, и жестокой — к дурным людям. Но последнее давалось ей с трудом. «Не знаю. Просто не знаю». Ей хотелось плакать. Лэрри умер, и это почему-то повергло ее в глубокую печаль, ничего общего не имеющую с тем облегчением, которое она испытала как медсестра, трезво оценивающая ситуацию. Уткнувшись в ладони, она зарыдала — в таком виде и застал ее доктор Келси, вышедший из лифта.
— Ради бога, — грубовато сказал он. — Ведь ты — медсестра.
— Да, сэр. — Она вытерла глаза и пошла за ним по коридору в комнату Лэрри, он откинул простыню и открыл худое полуобнаженное тело в больничной пижаме.
— Кожный покров остыл… сердцебиение не прослушивается… пульса нет… роговичного рефлекса нет. — Доктор Келси работал методично и отрывисто бросал слова, словно обращаясь к зеленым стенам. — Так, — сказал он. — Ты уже вызвала доктора Монфорда?
— Нет, я… я подумала, что сначала надо сообщить вам.
— С какой стати… — Он замолчал, внимательно посмотрел на нее, потом кивнул своей лохматой головой. — Ты умная девушка, Фрэн. Умница. Позвони ему сейчас, и я сам ему все скажу.
Фрэн подошла к телефону, набрала номер Гая и попыталась представить себе его лицо, глаза, руки, устало ссутулившуюся фигуру, идущую через весь дом к себе в кабинет. К телефону долго не подходили, и она уже собиралась повесить трубку, когда в ней, наконец, щелкнуло, и неясный голос сказал:
— Алло… Доктор Монфорд слушает.
— Гай, это Фрэн.
— А, привет, Фрэн. — Слышно было, как он тяжело дышит. — Что-нибудь случилось?
— Мистер Макфай, — сказала она. — Лэрри. — Почему-то только теперь, когда он умер, она смогла впервые назвать Лэрри по имени. — Здесь доктор Келси, и он просит тебя приехать прямо сейчас.
— Спасибо, — сказал Гай. И после паузы: — Фрэн?…
— Да?
— Нет, ничего. Спасибо.
Она повесила трубку, села за столик и вспомнила последние слова, которые сказала Гаю: «Это была просто шутка… тогда в машине… просто шутка». Боже, за язык ее, что ли, тянули!
Пришла сменная сестра и сказала, что Фрэн может идти. Было около семи. Фрэн ответила, что она еще немного подождет. Она дала сменной сестре указания, а та взяла со стола шприц и спросила: «А это для кого?» Она была толстая и старая, и шприц утонул в складках ее ладони.
— Для Лэрри Макфая… Ему уже не нужно.
— Да… C’est la vie… или, скорее, c’est la mort[12]. Кстати, «смерть» во французском — женского рода?
— Не знаю, — сказала Фрэн.
— Лекарства проверяла?
— Сейчас проверю.
— Что-то не так?
— Нет. Все в порядке.
— Что-нибудь уже сделали?
— Доктор Келси уже здесь… Доктор Монфорд сейчас подъедет.
— Кошмар, — сказала старая медсестра. Затрещал звонок, и одновременно замигала сигнальная лампочка. Она проворчала: «Этот ужасный ребенок! Этот несносный ребенок Паркер Уэлк!»
