Берт: Вы сделали ему укол морфия?
Фрэн: Нет.
Берт: Почему?
Фрэн: Потому что он был без сознания. Ведь морфий предназначен для обезболивания, и, конечно, укол лучше не делать, если в этом нет необходимости.
Берт: Избыток лекарства опасен?
Фрэн: Конечно.
Берт: Вы всегда следовали предписаниям доктора Монфорда?
Фрэн: Да, и следующий укол нужно было сделать в семь часов, в конце дежурства.
Берт: Дотрагивались ли вы до больного в тот день?
Фрэн: Нет. Света в комнате не было. Я просто заглянула в дверь.
Берт: Ясно. А заходил ли кто-либо, кроме вас и доктора Монфорда, в тот день в комнату мистера Макфая?
Фрэн: Да, кажется, у него была миссис Макфай…
Берт: Вы должны говорить не то, что вам кажется, а то, что вы знаете.
Фрэн: Вы имеете в виду — во время моего дежурства?
Берт: Да, после одиннадцати.
Фрэн: Да, был один посетитель. Отец больного, мистер Макфай-старший.
Берт: В какое время?
Фрэн: Примерно без четверти двенадцать.
Берт: Мистер Макфай заходил в комнату?
Фрэн: Да.
Берт: Вы слышали, как он говорил с сыном?
Фрэн: Да.
Берт: А вы слышали, что именно он сказал?
Фрэн: Он окликнул его: «Лэрри, ты спишь, Лэрри?»
Берт: Больной ответил?
Фрэн: Нет.
Берт: Долго ли пробыл у больного мистер Макфай?
Фрэн: Несколько минут.
Берт: То есть вышел из комнаты примерно без десяти двенадцать.
Фрэн: Да, примерно.
Берт: Потом приехал доктор Монфорд?
Фрэн: Да, приблизительно в четверть первого.
Берт: Уважаемый окружной прокурор уже спрашивал вас о действиях подсудимого и ваших собственных действиях во время вашего дежурства. Мне хотелось бы уточнить два момента. Вы показали, что, когда обвиняемый в первый раз вошел в комнату, где находился больной, он сказал: «Если бы ты мог, Лэрри… если бы ты мог…» Вы что-нибудь еще слышали?
Фрэн: Нет.
Берт: Был ли какой-то смысл в этих словах?
Фрэн: Да, я думаю, да.
Берт: Могли ли эти слова подсудимого быть ответом больному? Отреагировал ли на них каким-нибудь образом мистер Макфай?
Фрэн: Нет, я не слышала, чтобы мистер Макфай что-либо говорил.
Берт: Итак, вы утверждаете, что с одиннадцати часов, когда вы заступили на дежурство, и до того времени, когда доктор Монфорд вышел из комнаты, больной был без сознания.
Фрэн: Да.
Берт: Или мертв?
Фрэн: Я не знаю.
Берт: Ну разумеется, вы не знаете. Вы не знаете, когда именно наступила смерть. Этого не знает никто.
По залу прокатился ропот. Колин подошел к Сэму, и они о чем-то тихо посовещались. Фрэн вернулась на свое место. Прозвучал молоток секретаря, судья Страйк подкрутил усы и объявил перерыв до 1.30, потом снял слуховой аппарат.
Обед, как всегда, был доставлен из ресторана Пата и состоял из тушеной говядины, ржаного хлеба и черного кофе. Берт заказал жареных устриц, ел их руками, обмакивая в винный соус, и без умолку говорил: «Вопрос не в том, сделал ты это или нет. Разумеется, ты это сделал, и Колин располагает массой доказательств, включая и твое собственное признание».
— Но я не говорил об убийстве, — устало возразил Гай.
— Верно… Но, к сожалению, законы пишем не мы. Если Лэрри был без сознания всю ночь, если он был мертв, когда ты заходил к нему…
— Но ведь могло быть и так.
— Да, но ты не можешь сказать об этом суду. Потому что, если бы ты действительно знал, что он мертв, тебе незачем было бы вводить морфий.
Гай не ответил. Он тыкал вилкой в квадратик мяса, маленькими глотками пил кофе.
— Если бы только нам удалось заставить суд усомниться — не в том, что ты ввел морфий, а в том, что больной был еще жив во время укола… Насколько я понял, немного раньше тебя у него была миссис Макфай. Я мог бы, конечно, привести ее к присяге, как, впрочем, и медсестру, которая сменила Фрэн, и доказать, что смерть наступила за семь-восемь часов до укола. Но дело в том, что эти восемь часов нам ничего не дадут. Келси за тебя горой, но врать он не станет, а сегодня как раз будут заслушивать его показания. Он сам осматривал Лэрри и прекрасно знает, что он не был мертв в течение времени, какое мне необходимо для твоей защиты. — Берт доел устриц, рыгнул и посмотрел на Гая, полуприкрыв глаза. — Ну зачем тебе понадобилось делать это устное признание? Зачем?
— Я сказал правду.
— Ну, хорошо, хорошо. — Берт поднялся. Он чувствовал себя усталым. Как он вообще додумался до того, чтобы взяться за это дело? Как прикажете защищать человека, который, совершив преступление, заявляет, что это и не преступление вовсе? «Я был уверен, что поступаю правильно. Я и сейчас так считаю. Нет, не раскаиваюсь». Ну и зануда! Если даже он спит с женой Лэрри, мог бы, по крайней мере, подождать, ясно же, что бедняге недолго оставалось, а вместо этого он вводит больному смертельную дозу морфия, а затем встает в позу и говорит о высокой морали. — Не понимаю, — сказал он. — Ничего не понимаю.
— Где тебе… — Гай доел мясо, закурил сигарету, допил остатки кофе. Мар понимала, и он тоже. Берту же не объяснить, для него такие вещи — тайна за семью печатями. И суд не поймет. И люди осудят.
