В это утро он уже не мог усидеть на одном месте. Не проходило и получаса, как император отворял дверь в дежурную комнату и звал то одного, то другого. Распоряжения сыпались без конца.
Приходилось поторапливаться.
Наполеон оставлял маршала Мортье с семью тысячами солдат молодой гвардии в Москве, чтобы сохранить позу победителя и не показать, что удирает. Он велел Мортье сжечь магазины с продовольствием и фуражом, которыми не успели воспользоваться, сжечь дом Ростопчина и графа Разумовского, взорвать Кремль и все его дворцы.
– Это детское мщение! Словно персидский царь Кир, который заставил бить плетями море за то, что оно потопило его корабли! – смеялись в дежурной комнате.
А Наполеон ходил и думал.
Как сохранить привычный облик победителя? Посредством какой уловки представить всему миру свою неудачу успехом? С помощью какого искусного приема уйти из Москвы с торжеством?
Оставался один верный выход – бюллетень.
И Наполеон прибег к нему.
Он без всякого смущения нахально написал в последнем бюллетене, данном в Москве:
«Великая армия, разбив русских, идет в Вильну!»
Московские и калужские крестьяне лучше испанцев защищали свои дома.
Воейков в письме к Державину
У крыльца фельдмаршальской избы перед застывшим на часах рослым семеновцем, охранявшим вход, стояла пестро одетая толпа партизан.
Из-за рыжих кожухов и черных русских кафтанов «в сборку» кое-где выглядывали синие французские шинели. В гуще крестьянских заячьих треухов и старых обтерханных малахаев там и сям торчали кивера вольтижеров, уланские каски, объемистые шапки итальянских гренадер.
У некоторых мужиков висела через плечо на веревочной портупее блестящая конногвардейская сабля или длинный кирасирский палаш, смешно бивший по партизанским онучам и лаптям.
Одни засунули за широкий суконный пояс, которым стягивался полушубок, обыкновенный топор, а другие – инкрустированный дорогой пистолет.
Многие держали в руках дорожные посохи – увесистые дубинки.
Тут же, у забора, табунились кони под французскими седлами и вальтрапами с вензелем «N» или просто с перекинутым через лохматую лошадиную спину мешком и веревочными стременами.
Это были партизанские гонцы, прибывшие с донесением к Кутузову.
Партизаны точно исполняли приказ князя Кутузова: регулярно сообщать в главную квартиру о своих действиях.
Толпа негромко, но оживленно гуторила:
– Светлейший еще занят, вишь, у него офицер. Рассказывает. Докладывает.
– Это ротмистр из отряда генерала «Винцо в огороде», наши суседи.
– А ты откуда?
– Из села Малая Матерщина.
– Где такое?
– Под Клином. У нас по деревням народ хорошо француза щиплет…
– Им нигде спуску нет, – вмешался молодой партизан. – Вот мы вчера славный обоз отбили. Полковник Вадбольский напал на дороге у ручья, а мы и Никольские ему помогали. Полковник потом благодарил нас: мол, спасибо, братцы, за подмогу, мы без вас, мол, дольше провозились бы! Отдал нам все телеги ихние и лошадей. Телеги ничего – на железном ходу и упряжь подходящая, а лошаденки тощие-претощие!
– А в нашей стороне справно работает капитан Всеславин, Александр Никитич, душа человек! Лихо воюет!
– Нет, лучше, чем Фиглер, не найти! Фамилия у него вроде не наша, а сам – настоящий русак. Ну и дает же он им жару! Кто в его руках побывал, тот больше на русскую землю не полезет! Казаки у него…
– Казаков они до смерти боятся. У нас в селе Верхнем вошло несколько этих «поварцев» в избу к бедной-пребедной старухе тете Паше. Требуют: давай млека! «Нет у меня млека», – отвечает. «А муму у тебя есть?» – пристали. «Нет муму. Есть одна коза». – «Казак! Казак!» – как встрепенутся, как закричат, и давай бог ноги. Старушка, вишь, говорит – «коза», а им почудилось – «казак», – смеялся партизан.
– А у вас, бабы, кто за командера? – спросил басом у двух молодок высокий кряжистый старик в синем французском мундире, который на нем трещал по всем швам. Одна из них держала в руках карабин, а другая простые вилы.
– Кузнец Прокоп, дяденька.
– А я думал, ты командер: вон у тебя какая фузея! – шутил старик.
– Не-ет. Разве бабы бывают командерами? – застеснялась молодка.
– А как же, бывают. Вон в Сычевке старостиха Василиса, – сказал средних лет курчавый партизан.
– Ну, конец свету пришел, – гудел басом старик. – Бабы воевать зачали! Приведись мне, я бы к ней под начало ни за что не пошел бы!
– А она тебя – вилами!
– Баба-то? Руки коротки!
– У ней руки хорошие, молодые, у Василисы-то. Баба в самом соку! – смеялся курчавый.
В другой кучке партизаны оценивали трофейные головные уборы. Молодой мужик вертел в руках кивер.
– В етой шапке хорошо: она легкая и не боится дожжа. Вишь, вся кожаная, – хвалил он, поворачивая французский кивер во все стороны.
– А на ней же должон быть красный аль желтый султан. Стоит вот эдак торчком, ровно помело, – показал другой. – Ты куда же, паря, султан подевал?
– Верно, был и салтан. Зеленый. Длинный, ровно собачий хвост. Я его топором обкорнал. По закустью ходить с ним несподручно: мешает.
