— Ох! — Эйслинн села прямее, не донеся ломтик яблока до рта. — У нас есть какие-нибудь ходатайства из лагеря иных людей о предоставлении земли? Конкретно от Аллариона?
— Насколько я знаю, я такого не видела, — сказала Бренна. Тон ее был таким же, но на щеках выступили странные красные пятна.
— Странно. Он разговаривал со мной, когда я ходила к Сорче, и сказал, что отправил уже два прошения, и я сказала отправить еще одно.
— Возможно, он передумал.
— Хм. Не могли бы вы оставить мне записку, чтобы я написала Сорче? Я попрошу ее навести справки в лагере.
— Конечно.
Бренна возобновила перечисление списка, хотя Эйслинн не могла не заметить, что ее поведение изменилось. Завтрак Эйслинн тяжестью осел у нее в желудке, она подумала, что, возможно, чем-то рассердила Бренну. Хотя, казалось, она всегда это делала, тем не менее ей не нравилось разочаровывать шателен. Бренна была последней ощутимой ниточкой, связывающей ее с матерью.
Возможно, ее поведение было суровым, но Бренна глубоко заботилась об Эйслинн и семье Дарроу. Она всегда защищала Джеррода, всегда следила за тем, чтобы потребности Эйслинн были удовлетворены. Сеньор и леди Дарроу многих сотрудников держали длительные сроки не только потому, что они были хорошими людьми, которые хорошо выполняли свою работу, но и потому, что перемены были трудны для Эйслинн. Бренна тоже теперь следила за тем, чтобы жизнь текла как можно более гладко.
Хотя Эйслинн и жаловалась, она была бы абсолютно потеряна без стойкой шателен. Бренна была ее волнорезом, сдерживающим наводнение.
Закончив со списком, Бренна положила его обратно в глубокий карман и взяла пустой поднос. Перед уходом она выгнула одну из своих суровых бровей, сказав Эйслинн:
— И не сбегай тайком в кузницу сегодня. Слишком много дел.
Щеки Эйслинн вспыхнули под этим предостерегающим взглядом. Она снова почувствовала себя двенадцатилетней, которую ругают за то, что она сделала что-то неприличное.
Эйслинн кивнула, что, казалось, удовлетворило Бренну.
— Хорошо, — сказала она. — Я пришлю Фиа помочь тебе одеться.
Внезапно с тяжелым сердцем Эйслинн выбралась из своей большой кровати, хотя ей хотелось снова погрузиться в мягкую, успокаивающую темноту. Впереди ее ждал долгий и трудный день, без надежды на визит в свое убежище, которого она ждала с нетерпением.
Часть ее оплакивала то, что оно больше не было секретом.
Большая же часть уже скучала по встречам с кузнецом.

— Этому здесь не место.
Хакон поскреб клыками по верхним зубам, проверяя, разогревается ли кровь быстрее, чем кузнечный горн.
— Теперь место, — сказал он главному кузнецу со всем терпением, какое у него еще оставалось. Которое, по общему признанию, было не очень большим.
— А кто сказал, что ты можешь что-то передвигать? — Фергас свирепо уставился на него из-за запасной наковальни, которую Хакон имел наглость сдвинуть с места.
В разгар их ссоры Хакон почти пожалел о пермещении кузни. Создание станций для разных задач имело наибольший смысл, поскольку их было только двое, и он выполнял свою работу гораздо быстрее в те два дня, которые потребовались Фергасу, чтобы заметить изменения.
Он не мог полностью сожалеть об этом. Ему нужно было что-то
Она не пришла. Ни сегодня, ни вчера, ни позавчера.
Раньше не проходило и трех дней, чтобы леди Эйслинн не навещала его, с тех пор, как как она принесла ему первый проект. Но сейчас он видел ее лишь мельком в столовой или прогуливаясь по внутреннему двору.
Зверь внутри хотел выследить ее и никогда больше не покидать. Как он мог защитить ее, если ее не было рядом? Откуда он узнает, как у нее дела, и что она думает, если она не пришла к нему?
Однако он не мог этого сделать. У него было достаточно здравого смысла и самосохранения, чтобы понять, что если он пойдет к ней, это будет конец.
Она отошлет его прочь — или это сделает ее отец. Тогда он действительно не увидит ее, и ни он, ни его зверь не смогут с этим жить.
Итак, Хакон стал беспокойным и возбужденным, пытаясь отрицать веления разума и реальность. В результате кузница была перестроена за один день. Теперь его гнев вспыхивал слишком легко.
Фергас расхаживал по кузнице, насмехаясь и ворча по поводу разных станций и того, где оказались инструменты.
— Это имеет смысл, когда нас только двое, — не в первый раз возразил Хакон.
— Это чушь, вот что это такое. Эта кузница годами прекрасно работала без твоего вмешательства!
— Это не вмешательство, это лучшее использование пространства.
Борода Фергаса опасно дернулась, и румянец на его лице стал еще гуще.
— Положи и расставь все обратно.
— Ты даже не пытался…
— Верни. Все. Обратно, — он взял молоток и ударил им по наковальне, пробив кольцо.
— Нет.
Взгляд Фергаса потемнел.
— Это приказ.
— Если тебе это так сильно не нравится, верни все обратно сам. Это работает для меня и…
