Мои мысли начинают путаться. Они крутятся вокруг одной и той же точки, как навязчивая мелодия, которую нельзя выкинуть из головы. Я чувствую, как мое лицо начинает нагреваться, щеки горят, а в висках стучит. Это уже не просто раздражение. Это злость. Она поднимается по спине, как волна, и я чувствую, как мои плечи напрягаются, будто готовясь к удару.
Я пытаюсь сдержаться. Сжимаю кулаки, чтобы не дать этой энергии вырваться наружу. Но она уже здесь, внутри, и она требует выхода. Мои зубы стискиваются так сильно, что челюсть начинает болеть. Я чувствую, как мое сердце бьется быстрее, громче, будто хочет вырваться из груди.
— Кузнецов, внимательнее! Он пытается тебя разозлить. — сказала Энн, но было слишком поздно.
Голос в голове шепчет: «Остановись. Успокойся». Но я уже не могу. Злость переполняет меня, как кипящая вода, которая вот-вот выплеснется через край. И я понимаю, что сейчас сорвусь. Сейчас взорвусь. И остановить это уже невозможно.
Я собрал энергетический шар и ударил по Оде.
— Нееееееет, — прокричала Энн. Это было последнее, что я от нее услышал.
Я очнулся и увидел себя. Со стороны. Моя душа, или это сознание, называйте как хотите, больше не была в моем теле. И самое ужасное то, что я, как сознание, находился в энергии Оды.
Вокруг все было белоснежным, будто сама метель заперла меня здесь и не выпускает. Мое тело сидело за столом обездвиженное. Признаков сознания не было, да и откуда им взяться, если я теперь тут! Мои глаза выглядели, как две безжизненные льдинки. Из моей головы золотая энергия выходила и перетекала сюда.
Я попытался позвать Энн.
— Она тебя не слышит, мухлевщик! — сказал Ода с набитым сыром ртом.
— Что происходит? — пробормотал я и услышал насмешливый ответ:
— А ты думал, я только с эмоциями играться умею? — расхохотался он. — Я великий Ода! Я умею забирать души! Вот что я покажу тебе:
Перед моими глазами, если можно так сказать, я увидел, конечно, не глазами, а своей душой. Я увидел Оду, который стоял рядом с каким-то человеком, видимо, очень сильным, мощным и огромным.
— Это бывший глава клана Казама, — подсказал Ода.
Мощный человек, сидя, все равно был выше, чем Ода стоя, подметил я про себя. Ода завизжал: «А вот это можно и не упоминать было! Нельзя таким хамом быть!»
— А ты мысли чужие не читай, — парировал я, изобразил доброе лицо и добавил. — А то часто расстраиваться будешь, лилипут.
— Смотри дальше! — истерично крикнул Ода.
Из головы Казамы-старшего вылетала его душа. Когда она полностью покинула его тело, оно обмякло.
— Тело умерло, — подсказал Ода.
И тогда Ода вернул телу душу. Но так как тело уже было мертво, душа возвращалась туда, рассыпаясь. Ода дал мне почувствовать то, что чувствовал Казама.
Душа, возвращающаяся в мертвое тело, испытывает мучения, которые невозможно описать словами живых. Это не боль в привычном понимании — это что-то глубже, что-то, что проникает в саму суть существования.
Когда душа касается мертвой плоти, она чувствует, как ее сущность начинает распадаться. Это не мгновенный процесс, а медленное, мучительное разрушение. Каждая частица души, каждая ее искра, сталкивается с холодом и пустотой, которые царят в мертвом теле. Нет тепла, нет жизни, нет отклика — только безмолвная тьма, которая поглощает ее.
Душа пытается зацепиться, найти хоть что-то, что напоминает жизнь, но мертвое тело — это пустыня. Оно не отвечает, не принимает, не дает опоры. Вместо этого оно тянет душу вниз, как трясина, заставляя ее тонуть в собственной беспомощности. Она чувствует, как ее энергия, ее свет, начинает гаснуть, как свеча на ветру.
Каждое мгновение возвращения — это агония. Душа разрывается между желанием жить и невозможностью остаться. Она пытается заполнить пустоту, но мертвое тело не может ее удержать. Оно как дырявый сосуд, через который все утекает. Душа рассыпается на тысячи осколков, каждый из которых кричит от боли и отчаяния.
Она чувствует, как ее воспоминания, ее эмоции, ее сама суть начинают исчезать. Это не просто смерть — это стирание. Каждый миг, проведенный в мертвом теле, забирает у души часть ее самой. Она становится меньше, слабее, тусклее. И чем больше она пытается удержаться, тем быстрее разрушается.
В конце концов, душа понимает, что ее возвращение было ошибкой. Она не может жить в мертвом теле, как не может свет существовать в абсолютной тьме. Ее мучения достигают пика, когда она осознает, что ее ждет не просто смерть, а полное исчезновение. И тогда, в последний момент, она сдается, позволяя рассыпать себя полностью.
— Вот что бывает с теми, кто мне не подчиняется. А сын его поумнее, кстати. Цветочки мне носит. Я люблю ирисы, если ты намеки понимаешь, — сказал Ода, манерно отбросив волосы с лица.
Я был потрясен чувствами души Казамы. На мгновение Ода даже показался мне ужасно страшным, и я понял, почему его так боялись. Но в тот момент, когда я услышал его слащавый, визгливый голос и увидел манерное движение рукой, я подумал: «Да какого черта, я не продую хилому извращенцу!»