Смерть - ужасная сила. Приносящему страдания никогда не отмыться. Он видел у охотников и скотоводов неоспоримую холодность духа, умение представить нужду как добродетель. Горе не касается душ, когда они забивают живые существа, ходящие на двух ногах или четырех, наделенные крыльями или скользящие в потоках воды. Нужда - сама по себе ответ. Нужно есть, нужно кормить, и смерть становится разменной монетой.
Эта истина ему не нравилась; той ночью, разгрызая мелкие косточки, он ощущал свое прозвание - Защитник - как пустую насмешку.
Утром он заметил двоих погран-мечей: они отвезли наставника Сагандера на север - наверное, в Абару Делак - и теперь торопились нагнать своих. Если они, в свою очередь, заметили Азатеная, то прожевали и выплюнули любопытство. Умы многих замкнуты, сосредоточены на одном и узки в интересах. Они живут, не чувствуя чудес. Однажды, вообразил он, все места всех стран будут заполнены такими мужчинами и женщинами, и каждый станет деловито отцеживать краски из мира. Ну, он не намеревается до такого дожить. Горе царству, в котором смелый смех встречают недовольными гримасами и сердитым возмущением! Серьезный народ не устает вести войну против радости и наслаждения, он и неутомим, и безжалостен. Пролагая путь жизни, Гриззин стоит против них, и в упорстве видит величайшую заслугу. Поистине защитник!
Мысль эта вызвала тихий взрыв смеха.
Увы, заяц не увидел повода присоединиться к веселью.
Едва сумерки сгустились в ночь, он увидел идущую с востока одинокую фигуру. Говорят, что случайность не предугадаешь, однако грядущая встреча вовсе не случайна, и он решил держаться настороже. Далеко на западе королева Тел Акаев забеспокоилась в вечной дреме, и нрав ее оставался скверным, несмотря на все усилия успокоения.
Старики так не любят молодых, и на пределе обоих состояний нелюбовь превращается в истинное отвращение. Глядите, как мерзки новорожденные; смотрите, как убого дряхлое старичье. Полные отвращения взоры вполне заслужены обеими сторонами.
Теперь же с востока - тяжкие шаги все ближе - идет старый друг, всегда готовый поклониться ребенку. Остается лишь удивленно моргать, видя, как сбалансированы противоположности.
- Много о чем есть подумать, - сказал он громко, чтобы приближающийся слышал. - Но эль кончился. Никогда не умел рассчитать рацион, позор мне.
- Одними словами, Гриззин Фарл, ты можешь заполнить фляги.
- Увы, мой отвар не бывает сладким. Присоединяйся, старый друг. Ночью я вырву у тебя тысячу признаний, пока не закиваю, опьяненный мудростью. Если не твоей, то своей.
Гость не уступал ему статью и толщиной. Плащ из серебристого меха развевался на плечах, мерцая в свете звезд. - Я пришел из места тревог и зловещих намерений.
- А уходя, ты случайно не прихватил с собой винный погреб?
- Тисте знают толк в вине, верно. Значит, имело смысл так далеко нести подарок. - Тут он вынул из мешка глазурованный кувшин.
Гриззин Фарл улыбнулся. - Каладан Бруд, я поцеловал бы тебя, будь я слеп и впади в чуть большее отчаяние.
- Придержи сантименты, пока не напьешься всласть. Но не со мной.
- С кем же?
- Как? С женой. Вино предназначалось ей.
- Похититель ее сердца! Так и знал - тебе нельзя было доверять! Вялая благосклонность... теперь ясно вспоминаю - от нее несло духом винодельни. Понятное дело, ты нашел тайный ход к постели!
- Не такой уж тайный, Гриззин. Но замолкаю, дабы защитить твою невинность.
- Мне дарован титул Защитника и говорят, потому, что я заткнул уши и зашорил глаза. Ну же, передай бутыль и познаем жало знамений.
- Свобода, - сказал Бруд, - была у меня отнята.
Гриззин сделал три быстрых глотка и задохнулся. - Дурак - сколько ты за это заплатил? Отдал первенца? Никогда не вкушал я ничего лучше! Потрясающее качество на языке жены - она не будет знать, что делать.
- Вот признание многосотлетнего мужа. Спорим, ни один из трех кувшинов не доживет до конца ночи, и качество снова от нее ускользнет. Сочувствие мое неодолимо, особенно сейчас, когда я сижу и смотрю на тебя.
- Отлично сказано, ибо это ночь горьких признаний. Свобода - всего лишь жизнь, лишенная ответственности. О, мы жаждем ее с бездумной страстью, но содрогания недолговечны, да и пьяная она неловка в постели. Мне ли не знать - лишь в этом состоянии она сдается моим грубоватым рукам.
- Скорблю по тебе и твоему печальному опыту, Гриззин Фарл. Еще сильнее скорблю, что вынужден выслушивать твои воспоминания.
- Лишь бы не расплакаться. На, пусть горло твое онемеет, чтобы слова наши вылетали без боли.
Каладан выпил и отдал кувшин. - Первый Сын Тьмы связал меня клятвой, как и я его, создавая брачный камень для его брата.
- Это ненадолго.
- Что, брак?
- Клятва.
- Почему ты так?
- Ну, думаю, вас освободит ложь. Иначе могу ли я называться твоим братом? Вряд ли. Бутыль опустела. Не найдешь ли еще?
- Далеко ты забежал ради зайца, Гриззин.
- Или так, или выдирать сорняки вокруг дома. Под критическим взором, мрачным и скучающим. Нет, меня обуяло любопытство - я хотел бы увидеть темный сад этой темной женщины. Есть ли там сорняки или нет?
- Думаешь, Драконус не встанет на пути?
