Райз Херат чуть склонил голову набок. — В точности мои мысли, когда вы оставили ее на меня.
Жрец махнул рукой и помедлил, оправляя грязную тунику. — Не стоит обсуждения. Ее привычки всем известны, вот что важно.
Второй жрец прошел мимо Кедорпула и поглядел на город.
— Эндест Силанн, — сказал ему Райз, — что же вы видите?
— Не так важно, что я вижу, историк, чем что чувствую.
— И что вы чувствуете?
— Здесь, наверху, вес целого мира словно спадает с плеч. А вот в проходах под нами… — Он пожал плечами.
— Вы молоды, — сказал Райз. — Вам предстоит многое вынести, но дар юности в том, что тяжесть едва ощущается. Мне печально думать, что вы постарели прежде времени.
Кедорпул вставил: — Вы еще не слышали. Гонец прискакал из монастырей. Ведун Реш возглавил отряд трясов. Они сопровождают гостью, которая встретится с самой Матерью Тьмой.
— Неужели? Заранее известно, что она устроит прием? Гостья, должно быть, весьма важная особа.
— Из Витра.
Райз обернулся к Кедорпулу, посмотрел в сияющие глаза на раскрасневшемся лице, в очередной раз удивившись полному отсутствию бровей и прочих волос. Неужели он попросту сбривает их, как и волосы с макушки? Какая-то странная причуда. — Ничто не выходит из Витра, — произнес он.
— Мы делаем смелые заявления к своей же беде, — буркнул склонившийся на парапет Эндест.
Райз чуть помедлил, чтобы обдумать. — Говорят, Азатенаи создали каменные сосуды, способные удерживать Витр. Возможно, из того же материала можно построить целые корабли.
— Не корабль, — ответил Кедорпул. — Хотя мы мало что знаем. Женщина, но не Тисте.
— Азатеная?
— Вполне возможно, — подтвердил Эндест.
— Полагаю, вскоре они покажутся на опушке леса, — заявил Кедорпул, перемещаясь поближе к собрату-жрецу. — Мы хотели наблюдать за их появлением отсюда.
— Ничего особенного. Это же не официальный визит.
— Не полируются пряжки? — удивился Райз. — Не чистят столовое серебро?
Эндест фыркнул.
Втянув мясистые щеки, Кедорпул покачал головой. — Плохую компанию я сегодня выбрал. Меня атакуют нелепостями. Историк, высмеивающий историческую необходимость. Аколит, презирающий приличия.
— Приличия? — Эндест повернул подпертую рукой голову, разглядывая Кедорпула. — Как охотно ты забыл, что сегодня утром именно я вытащил тебя из-под трех кандидаток в жрицы! Ты пахнешь как бурдюк прокисшего вина, а что до пятен на рясе — ну, я буду весьма приличен и не стану их разглядывать поближе! — Он добавил, обращаясь к Райзу: — Кедорпул находит кандидаток, когда они ожидают в приемной дуэньи, сообщает, что пора испытать сексуальное мастерство…
— Получаю выгоду от природного их рвения, — пояснил Кедорпул.
— Нашел пустую комнату, ключ только у него. Кандидатки дают клятву хранить всё в тайне…
— Боги мои, — сказал Райз. — Кедорпул, вы рискуете стать предметом презрения и праведного мщения. Надеюсь дожить и увидеть эти славные дни.
— Эндест, ты подводишь меня по всем меркам. Друг называется! Нас слышит придворный историк, не меньше! Вы двое и обрекаете меня на участь, которую так зловеще живописует история!
— Едва ли, — возразил Эндест. — Предвижу ночь признаний… нет, кого я обманываю? Дюжины ночей, сотни признаний. Не завидую я твоей судьбе…
— Ты казался довольным подарками с моей ночной постели, почтенный служка. Каждую ночь я отсылаю тебе… Кто говорит, что в храме поклонения нет места ревности?
— Никто, — отвечал Райз Херат, — насколько мне ведомо.
— Неужели? Правда?
Райз кивнул.
— Увы мне. — Кедорпул вздохнул. — Это не стоит обсуждения. Забудем же на время, какие неподходящие обстоятельства свели нас вместе, и насладимся зрелищем.
— А как же юная Легил Бихаст? — спросил Райз.
— Не сомневаюсь, есть здравые аргументы в пользу игры как способа обучения. К тому же комната под нами — традиционное убежище череды заложниц Цитадели. Пусть закрывает дверь, уверенная в своей безопасности. По меньшей мере до полуденного звона.
Райз Херат подумал, отчасти невеликодушно, что предпочел бы компанию Легил Бихаст.
Кедорпул указал пальцем: — Вижу!
Сестра Эмрал Ланир изучала себя в высоком серебряном зеркале. Слегка размытая женщина, взирающая на обещанную великую красоту… Эмрал так хотелось поменяться с ней местами. Пусть будет удовлетворена эта молитва, и тогда никто не мог бы пронзить вуаль, ей не приходилось бы следить за собой каждый миг, дабы никто не прочитал мучительные истины даже за опущенными веками — ведь лицом она не выдает ничего.
