Она ощутила теплоту ладони, почувствовала прилив сил, но и какое-то странное томление. Вскоре она уйдет от него, и все изменится. Энесдия тотчас пожалела прошедшие годы. Хотелось бы ей носить грубую детскую одежду и бегать кругами с Крилом, хохоча и бросаясь спелыми фруктами. У него новая туника вся покрылась пятнами. Хотелось бы ощутить жаркое солнце прежних дней, оно ведь никогда не омрачалось и единым облачком… а воздух пах свободой — этот запах она не прочувствовала вовремя, а теперь не вернет никогда.
— Жаль, что я отослал его, — сказал отец.
Он уже рассказал о своих страхах за дом, но Энесдия нашла их безосновательными. Они знать, ударьте по ним — Андарист, Аномандер и Сильхас расценят это как знак войны. Легион не решится, ведь они потеряют уважение королевства, прежде всего самой Матери Тьмы. Она даже решила, что отец хитрит, преследуя какие-то свои соображения.
— Наверное, так лучше, — сказала она, отгоняя словами обиду, мерзкое ощущение, будто ее бросили — теперь, когда Крил нужен больше всех остальных! — Он был несчастен. Много недель или даже месяцев.
— Гм, — отозвался он. — Это объяснимо.
— Нет, — взвилась она.
— Любимая дочь…
— Почему он не радуется за меня? Будь наоборот, я радовалась бы за него!
— Неужели? Правда?
— Разумеется. Любовь — чудесный дар, как же иначе?
Отец промолчал.
Вскоре она нахмурилась, обдумывая его молчание. — Эгоизм, — заключила она. — Он мне как брат, а брат не может быть несчастным из-за меня.
— Да, брат не может. Но ведь Крил тебе не брат, Энесдия.
— Знаю. Но не в том дело.
— Боюсь, именно в том.
— Я не тупая, отец. Знаю, на что ты намекаешь, но это неправда. Крил не может любить ТАК — он слишком хорошо меня знает.
Джаэн кашлянул… нет, то был не кашель. Смех.
Такая реакция почему-то не рассердила ее. — Думаешь, я не знаю своего тщеславия? Ничтожности своих мыслей?
— Дочка, если ты понимаешь такие вещи, то мысли твои…
Она отмела возражения. — Кто младший из братьев Пурейк? Кому недостает дерзости? Кто первым улыбается без причины?
— Он улыбается, дочка, потому что любит.
— До меня. Когда мы увиделись в первый раз, он улыбался.
— Он любит саму жизнь, Энесдия. Вот его дар миру, и никто не считает его менее ценным, чем дары других братьев.
— Ох, я не том. Не совсем. Забудь. Слишком поздно, я устала, одежды слишком много. Но никогда не прощу Крила, что его нет.
— Неправильно, это я отослал его.
— Вряд ли он долго спорил.
— Совсем наоборот. Долго.
— И все равно ушел.
— Да, потому что не смеет мне перечить. Но думаю, теперь он понимает. Всё. Ты его наказываешь, заставляя присутствовать. Значит, Энесдия, Крил тебя чем-то обидел. И если я начинаю думать, то прихожу к выводу, к которому совсем не хотелось бы приходить за несколько дней до свадьбы.
Энесдия вдруг продрогла под всеми слоями одежды. — Не говори так, — шепнула она.
— Любишь Андариста?
— Конечно, люблю! Как можно иначе?
— Энесдия. — Он встал к ней лицом, взял за плечи. — Скажи, что я не ценю дар, которым наделила Андариста сама природа, и точно ошибешься. Такое качество я ценю превыше всех, свойственных мужчинам и женщинам. Ибо оно — большая редкость.
— А у Матери есть? Такой дар?
Отец моргнул и покачал головой. — Нет. Чему я рад, ведь иначе боль ее потери была бы невыносимой. Энесдия, скажи здесь и сейчас. Если ты не любишь жениха со всей силой, брак уничтожит его дар. Могут потребоваться десятки или сотни лет, но ты его разрушишь. Потому что любишь недостаточно.
— Отец…
— Когда кто-то любит всё на свете, когда кому-то дан дар радости… это не столь прочный доспех от горя, как ты можешь подумать. Такому вечно приходится балансировать на краю грусти — нет иного пути, ведь любить означает видеть ясно. Ясно. Андарист улыбается, понимая, что грусть крадется за ним, шаг в шаг, миг в миг. Если ранить его — тысяча малых ран равнодушия и пренебрежения — он начнет слабеть и шататься, пока горе не найдет его, прорвавшись к сердцу.
— Я его люблю, — сказала она. — Более чем достаточно, больше, чем нужно любому. Клянусь.
— Утром мы вернемся домой, дочь, и вытерпим всё, что будет.
— Сделав так, отец, я раню его в самое уязвимое место. Сделав так, я разрушу его дар и его жизнь.
Он всмотрелся в нее, и дочь поняла: он оценил правоту этих слов. Да, уже слишком поздно.
— Крил поступил благородно, Энесдия.
— Знаю, — отозвалась она. — Но хотелось бы, чтобы было иначе! — Последние слова разверзли поток слез, она прижалась к отцу.
Который крепко обнял дочь. — Нужно было мне… — сказал он хриплым, почти сорванным голосом. — Я должен был сказать…
Однако она качала головой. — Нет, это я дура. Всегда была дурой — и ему часто показывала.
Она зарыдала. Больше им нечего было сказать друг другу.
