Оставив ящик с красками и кистями, Кедаспела кое-как встал, содрогнувшись от волны мучительной боли, и выбрался на дорогу. Расстояние было слишком большим… кажется, он шагает по дороге вечность. Лиги, десятки лиг… но нет, воздух еще холоден после минувшей ночи. Туман жмется к речной глади, словно дым.
Он едва мог идти, хотя хотелось бежать.
Когда взору открылся вид на дом Андариста, он замер. Он видел карету, но лошади пропали. Никакого движения — ни одного домового клинка или слуги. Он хромал, еле продвигаясь.
Тела на земле. Домовые клинки отца и другие. Он видел лица, знакомые с детства, и каждое плоское, словно тончайший слой краски, незрячие глаза полуприкрыты веками. И повсюду тусклые оттенки зияющих ран. Поднеся руки к лицу, он ощутил лишь онемение, словно сами чувства старались спрятаться.
Размахивая руками, терзая воздух пальцами, он пошел дальше.
Передняя дверь дома была сорвана с петель.
У Кедаспелы вырвался тихий животный звук — такой можно издать, срываясь в пропасть, бездну, начиная бесконечное падение. Крик окружил его, приветствуя пустое утро и бесчувственный свет, кровь на земле и тени между простертыми трупами. Он увидел распахнутую дверцу кареты и новые тела — еще домовые клинки, еще больше чужаков в грязной рванине, глаза пялятся ввысь, как принято у мертвецов.
Фигура на ступенях, штука под тонким шерстяным плащом, синее полуночи. Седые волосы в черной слизи. Пальцы на руках Кедаспелы исполняли маниакальный танец, криво накладывая незримые краски, а крик длился, словно душа уходила в отшельничество, тонула навек.
Он перешагнул тело отца, потом тело Крила Дюрава. И увидел неподвижную, запачканную фигуру Эфеллы.
Подошел и встал перед камнем очага.
Лицо совсем не то. Бескровные щеки, губы, вздувшиеся, разбитые и порванные. Он никогда не встречал эту женщину. Она смотрела в потолок. Он ощутил, что шагает вперед, желая поймать пустой взор. Услышал собственные вопли протеста. И склонился, следя, как играют тени на лице. Поймал глаза…
Пальцы сжались когтями. Стонущий звук заполнил палату, запутался в углах, освободился и ударился о свод. Громкость нарастала, выше и выше. Звук вкусившего крови, звук учуявшего ужас. Он зашатался, пал на колени.
Пальцы поднялись, пока он смотрел на брошенную, простершуюся на алтаре фигурку. Невидимые кисти ударили.
Глубоко в глаза.
Боль была шоком, голова откинулась, но художник не позволил ей — кисти врезались еще глубже, пропитываясь алой краской. Крик стал целым хором, снова и снова вырываясь изо рта. Он чувствовал, как пальцы нащупывают глаза, крепко сжимают, сдавливают…
И вытащил их наружу.
Тьма казалась идеальным спасением, и он содрогнулся в экстазе.
Бормотание в черепе затихало, пока не остался один ломкий голос. Единственный вопрос, волнующий любого художника, единственный, на который не ответить.
Как нарисовать любовь?
Кисти выполнили свою работу. Боги красок погибли. Кедаспела сгорбился, держа свои глаза в руках.
— Первый Сын, возьмите меч в руки.
Келларас стоял у двери, не сводя глаз с великолепного, показанного Хастом Хенаральдом оружия. Казалось, тот разделил надвое стол, на котором лежал, и готов был рассечь весь мир. Лорд Аномандер — лицо нахмуренное, словно залитое тенями — не пошевелился, чтобы принять клинок.
Келларас все еще видел своего командира — мужа, которого знал прежде — за полуночным цветом кожи, за длинными волосами, уже не черными, но серебристыми или цвета полированного железа, хотя пряди то и дело кажутся принимающими самые разнообразные оттенки: отсвет лампы стал из темно-золотого почти красным, едва лорд склонился над столом, тени текут, темно-лиловые на грани чернильного мрака. Волосы упали, напомнив Келларасу то ли дождь, то ли слезы. Он все еще силился принять это преображение.
Хенаральд заговорил снова — жесткие черты лица, блеск как бы испуганных глаз: — Первый Сын, вы недовольны? Лезвие молчаливо, язык вырван у самого корня. Если оно воет для вас, то лишь вы можете услышать.
— Я слышу, — прошептал Аномандер.
Хенаральд кивнул. — Оружие ждет лишь благословения Матери Тьмы.
— Вы ничего не увидите, — сказал Сильхас Руин, прислонившийся к стене напротив Келлараса.
Хенаральд покачал головой: — Тогда я услышу благословение, сир. Или вкушу. Или коснусь, словно роза плавится на столе и я чую тепло даже без света. Голова моя наполнится ароматом святости.
— Вы уйдете, — сказал Сильхас, — с кожей цвета полуночи.
Владыка Хастов вздрогнул.
Аномандер выпрямился, так и не коснувшись оружия. Вместо того он обратился к Андаристу: — Ну, брат, что думаешь о мече?
