Содрогаясь от недавнего сна, Кория пошла готовить холодный завтрак. В комнате пахло дымом, который заполнил всю башню, ведь выходить он мог лишь через дверь, но ливень создал почти неприступную стену. Они жевали сушеное мясо и жесткий хлеб. Кория глянула на учителя и сказала: — Не имею желания посещать того, кого прозвали Владыкой Ненависти.
— Разделяю твое нежелание, заложница, но визит обязателен.
— Почему?
От швырнул недоеденную корку в костер, но там уже не было огня: хлеб попросту упал между мокрых палок и волглых поленьев. Джагут нахмурился. — Непрестанно и коварно атакуя мою природную невозмутимость, ты вынуждаешь начать рассказ, а я так не люблю рассказывать. Ну, скажи, почему так?
— Думала, это я задаю вопросы.
От рассеянно помахал рукой. — Если тебя утешает самообман, быть по сему. Моя решимость не ослабла. Ну, скажи, почему я не люблю рассказов?
— Потому что они подразумевают связность, которой нет. Жизнь слишком редко подчиняется одной теме, и даже эти темы существуют среди смущения и путаницы. Жизнь можно описать лишь со стороны и тогда, когда она подошла к концу. Рассказ привязывает к прошлому, нельзя рассказать то, что только происходит.
— Именно так, — подтвердил От. — Но сегодня утром я намерен рассказать лишь начало. История эта лишена границ, основные действующие лица еще живы, сюжет далеко не закончен. Еще хуже, слово за словом я буду сплетать истину с ложью. Я припишу событиям цель, хотя цели эти не были поняты в свое время, их даже не обдумывали. От меня будут ждать итога, облегчения совести слушателя, мгновений ложного утешения и веры, будто жизнь творится по законам здравого смысла. Как в сказке.
Кория пожала плечами: — Вы стараетесь показать себя плохим сказителем. Чудно. Ну, начнем же.
— Можешь удивляться, но такое нетерпение мне приятно. Пока. Юность ищет быстрого удовлетворения, готова летать от одного яркого цвета к другому словно колибри; пока шаги быстры, жизнь кажется ей достойной. Приключения и наслаждения, да? Но доводилось мне видеть, как дождевые капли колотятся о стекло. То же усердие, та же безмозглость. Полагаю, и та же ценность их нелепых приключений.
Кория кивнула. — Юность жаждет опыта, верно. Вы же видите в том глупые эскапады. Понимаю. Лишь дурак готов жаловаться на встречу с тем, кого прозвали Владыкой Ненависти — ведь он может хвастать, что выдержал тяжесть его взора.
— Мне жаль страдальцев, что попадутся тебе на пути. Ну, к рассказу, который я постараюсь сделать кратким. Что такое Азатенаи? Отметь краткость моего ответа: никто не знает. Откуда они пришли? Они сами не могут сказать. В чем их предназначение? Должно ли оно быть? А у нас самих? Видишь, как соблазн рассказа влечет к простым определениям? Предназначение… ба! Ладно. Нужно знать следующее: Азатенаи могущественны в таких смыслах, что неведомы даже Джагутам. Они противоречивы и не склонны к общественной жизни. Они уклончивы в словах, так что иногда их заявления противоречат их сути. Так кажется, хотя…
Кория потерла лицо. — Моментик, учитель. Это рассказ?
— Да, вредная девчонка. Я стараюсь вложить в тебя знание.
— Полезное знание?
— Это смотря как.
— О!
— Но-но. Азатенаи. Даже имя — ошибка, оно намекает на культуру, на единство формы, если не предназначения. Однако Азатенаи не носят плоть, как мы, пойманные данностью. Нет, они выбирают любую форму, какую пожелают.
— Учитель, вы описываете богов, демонов или духов.
От кивнул: — Все определения уместны.
— Их можно убить?
— Не знаю. Известно, что некоторые пропали, но ничего более определенного не скажешь.
— Продолжайте, учитель. Я заинтригована против собственного желания.
— Да, намек на силу всегда соблазнителен. Итак… Среди Азатенаев есть тот, кто сейчас именует себя К’рулом.
— Сейчас? Как же он был известен раньше?
— Как Керули. Преображение лежит в сердце рассказа. Среди Бегущих-за-Псами имя Керули понимается как «живой», живущий в настоящем. Но уйдя, отвернувшись и шагнув в прошлое, Керули должен стать К’рулом.
— Керули умер и стал К’рулом? Так Азатенаи все же смертны.
— Нет. Или да. Достаточно трудно и без твоих вопросов! Давай-ка брось в костер еще дров.
— Зачем?
— Гм, знаю, что огня нет. Однако костер отмечает течение времени, демонстрирует переход одной вещи в другую. Он подобен музыке, сопровождающей глас барда. Без треклятых языков пламени меж нами кажется, будто рассказ застыл, словно недомолвка или задержанное дыхание.
— Вы говорили об Азатенае по имени К’рул.
— Даже сородичи не понимают, что он сделал. И зачем. Возможно, всего лишь испытывал свое бессмертие. Или скука сподвигла его на такое? Мы вышли на край намерений, не дождавшись от него ответа.
— Что он сделал?
— Пустил кровь и сотворил из ран, из собственной крови таинственную силу. Волшебство. Магию с множеством течений и оттенков. Они еще молоды, смутны в свойствах, едва ощутимы. Те, что ощущают, могут отпрянуть или прильнуть ближе. В процессе исследований течения определяются.
— Говорят, — подумала вслух Кория, — что у Джагутов свое волшебство. И у Бегущих, и у Тел Акаев, даже у Форулканов.
— А у Тисте?
