— Неужели? Сколько должно было быть сейчас мальчику? Сколько Аратану или около того. — Он заметил эффект своих слов — ее словно бритвой по лицу резанули — и ощутил тошноту. — Сестра, прости.
Но ее глаза ужа стали мертвенно-спокойными. — Дети умирают. Матери переживают их, как и должно.
— Ферен…
— Слабость проявил отец, не я.
— Знаю… Я не хотел…
— Горе заставило его руку схватиться за нож. Самолюбие погрузило нож в собственное сердце.
— Ферен.
— Он бросил меня, когда был нужен больше всего. Я поняла, братец. Отлично всё поняла.
— Аратан не…
— Знаю! Я ли жевала весь день мертвое мясо? Я ли дошла до черной ярости? У меня был сын. Он умер. У меня был муж. Он тоже мертв. Еще у меня есть брат, который думает, будто меня знает — но знает он лишь сестру придуманную… иди же к ней, Ринт. Ее легко найти. Она скована цепями внутри твоей головы. — Она замахнулась, словно желая ударить, и он приготовился принять удар — которого не было. Еще миг, и она ушла к костру.
Ринту хотелось плакать. Вместо этого он проклял себя за глупость.
Фигура показалась на гребне дальнего берега. Массивная, высокая, в доспехах из толстой кожи, связка копий качается на плече, в руке тяжелый мешок. Голова обнажена, волосы растрепаны и почти светятся, словно позаимствовав пламя заходящего солнца. На миг помедлив, пришелец грузно зашагал к броду.
И Ринт узнал Азатеная, хотя никогда прежде не встречал.
Вода едва достигала голенищ тяжелых сапог.
— Драконус! — проревел он. — Так ты скрываешься от всего мира? Ха, я не верил в эти сказки — и погляди на меня, толстого дурака! Но слушай — у меня есть эль!
Он подошел как муж, которому нечего бояться и нечего терять, и лишь гораздо позднее — спустя годы — Аратан понял, как одно питало другое, порождая смешанные чувства восхищения и великой жалости. Но тогда он появился на стоянке словно великан, спустившийся с некоей высочайшей горы, из атакуемой ветрами твердыни с гулкими залами и льдом у подножия деревянной двери. Владетель ее соскучился в одиночестве и возжелал компании.
Есть существа, источающие наслаждение, тяжкое как фимиам, намекающее на теплоту костра в холодной ночи. Они поощряют веселье одним взглядом, одним жестом заполняют весь мир и тем, кто оказался в их обществе, ничего не остается, как упасть в приветственные объятия.
Азатенай назвал себя Гриззином Фарлом; не ожидая, пока Драконус его представит, обошел всех. Раскана, Ринта, Аратана — когда рука сжала ладонь Аратана, сеть морщин вокруг глаз великана стала отчетливее. — Вот запястье владеющего мечом. Твой отец не забыл подготовить тебя к жизни. Ты Аратан, неподходящий сын Драконуса, потерянный скорбящей матерью. Эта ли рука вонзит нож в спину отца? Он боится, да и какой отец не стал бы?
Аратан тонул во взгляде серых глаз. — У меня нет амбиций, — пролепетал он.
— Что же, у тебя, может, и нет, но есть у других.
— Им меня никогда не найти.
Кустистые брови поднялись. — Значит, впереди жизнь в убежище?
Аратан кивнул. Остальные стояли близко и слушали, но он не мог оторвать взгляда от Гриззина Фарла.
— Трудно назвать это жизнью, — заметил великан.
— Я не особо привязан к жизни, сир. И это по мне.
Гриззин Фарл наконец отпустил его руку и повернулся к Драконусу. — Говорят, Темнота стала оружием. Против кого оно должно обратиться? Вот мой вопрос, и я желаю слышать ответ. Скажи, Драконус, зашатается ли Харкенас от моего рокового явления?
— Башни падут в пыль, — отозвался Драконус. — Женщины упадут в обморок.
— Ха! Так и должно! — Тут он нахмурился. — Два эти образа, старый друг, плохо совместимы. — Затем он поглядел на Ферен и опустился на колено: — Кто мог ожидать такой красы здесь, на краю Барефова Одиночества? В моей натуре оставлять самое лучшее напоследок. Я Гриззин Фарл, известный среди Азатенаев как Защитник, известный среди Джелеков как воин, проигравший каждую битву, проспавший все сражения и лишь улыбающийся любому вызову. Известный также среди оставшихся Джагутов как Спящий Камень — поэтический способ описать мою злосчастную летаргию. Что же, теперь я желаю слышать твое имя, чтобы навеки удержать звук твоего голоса в сердце.
Все его речи, казалось, не произвели впечатления на Ферен — только щеки покраснели. — Я Ферен, — сказала она. — Погран-меч и сестра Ринта.
— Слишком юна, — ответил Гриззин Фарл, чуть помедлив, — чтобы терять надежду. Твой голос поведал мне трагическую историю, хотя детали остались неясными. Но в потере есть боль и боль станет жалом, вечно напоминающим о потере.
Тут она отпрянула. — Я ничего тебе не открыла! — сказала Ферен хрипло.
