Минута текла за минутой, все ярче белела на морозе кожа девушки, и с губ Курилко, так же неторопливо и плавно, сползала глумливая улыбка. Ее место сменяла растерянность. До распорядителя жизни и смерти Кемперпункта начало доходить: это не он унижает, напротив, Татьяна показывает ему настоящее место. Она оказалась сильнее, она доказала это ему и нам, да так, что ее убийство стало бы пусть крохотной, но все же легендой.
Надо признать, начальник лагеря показал себя не конченым идиотом — он все понял и… сдался. Махнул рукой, что-то пробормотал про безмозглых баб и пошел прочь, от позора, крупными шагами. Но я как будто вживую читал его мысли! Ох, как он проклинал себя за устроенный театр. Не учел, что на миру и смерть красна. Нет бы все сделать ночью, подло, под покровом темноты. Оттр…хать, избить, изломать, стереть эту улыбку непереносимой болью — ведь в мире нет людей, которые способны терпеть бесконечно. Теперь уже не выйдет, только сделать вид, что забыл, и реально забыть свое унижение, да не вспоминать, чтоб не вспомнили другие. А девушку… Растереть в пыль! Обязательно, но потом, чужими руками. Случая не придется ждать долго.
Но здесь и сейчас — девушка победила. Ее, закутанную в обрывки вещей, товарки уже тащили в барак мимо ошеломленных надсмотрщиков.
Мир перевернулся в моей голове. Как я был слеп в попытках осторожно использовать знание будущего из боязни сделать хуже! Мой поиск оптимального пути — интеллигентский идиотизм, или говоря проще — несусветная глупость.
— Не навредить… — всхлипнул я, возможно даже вслух.
Гнойную гангрену гэпэушного беззакония уже поздно лечить холодным компрессом. «Господь, жги!», — вот что должно отныне стать моим девизом. Хватит рефлексировать на размер эксклюзивной пайки, недостойно изобретать гнилое оправдание«…не убудет», нужно бить, как только что показала девушка. То есть по морде и чем придется, не думая о последствиях.
Хуже не будет, потому что хуже уже невозможно!
Пусть это будет местью. Я крикнул:
— За Таню!
Но на самом деле что-то невнятно просипел, сползая на утоптанный снег плаца.
Привели в чувство меня быстро, пара плюх, твердая рука соседа, и я опять в строю. Но окончательно в себя я пришел только перед миской с обеденной баландой.
Тут меня догнал второй удар. Купили Михаила Федоровича, моего единственного надежного товарища. За деньги, совсем как крепостного или каторжанина на Ямайке во времена капитана Блада, по запросу рыбного треста из Мурманска, которому вдруг понадобились ценные специалисты.
Оказывается, работорговля по меркам СССР вполне респектабельный бизнес. Работника из столицы заманить на вакансию в тьмутаракани сложно и дорого, куда проще обратиться в ГПУ, там хоть в розницу, а то и оптом подберут нужных советских рабов, обязанных трудиться, где скажут, сколько скажут, да еще отдавать три четверти своего невеликого заработка за собственную охрану. Более того, если кому требуется редкая специальность — не проблема, спеца найдут на воле, арестуют, состряпают дело и в лучшем виде отправят заказчику. Сервис!
Одно лишь радует: для Михаила Федоровича «отдача в хорошие руки» — настоящее спасение. Работать на воле — значит жить в комнате более-менее нормальной общаги, а то и в снятом углу избы, по-человечески ходить на работу в контору и даже получать хвостик зарплаты, которого с лихвой хватит на питание получше лагерного.
Никогда бы не подумал, что буду искренне поздравлять товарища с его собственной продажей, но… пришлось.
