Не нужно поверженности, не нужно тонуть, только взвешивание размернно себя воссоздающее,
Зачем же, зачем?
Мой размах шире! Размах, какой не обогнуть! Я любуясь вершинами слоняюсь по самому дну.
Нюхай меня, чуй мою запашину, ласковая преданная псина, я с тобой, моя милая, я с тобой, верный друг.
И бредём отныне вместе, я и верный пёс, он обнюхивает окрестности дымящихся адских борозд.
Стыдное чувство нечто упущенного, чего-то преувеличенного пылом безумствующим, но самого стыда нет.
Где же он?
Пуще вопросы, пуще ответы,
Всего не изложишь устно, молва это вещь отдельная, но многомерная,
События, прелести, ужасы, глупости; глупости наверное,
Кто-то поверил мне, кто-то превозвышено обозвал, кто-то унизительно прельстил,
Мы творим образы, воссоздаем их в чувствах, в эмоциях, и это послевкусие тщательно отобранное истечением жизни, словно вино лучшее, только потому превосходно, что его тона текут по устам, сквозь предтечу всех истоков, пропитывая плоть соком из почвы взошедших лоз, пьянящим ароматом пленя,
Другого нет и не было, но ведь бывает и так, когда вино не приносит чувства победного, бывает жуткий кисляк,
Нужно лишь помнить и миг тем полнить, что не всякая мера учит достигать, это опыт, отчасти неприменимый и безнадёжный, отчасти блаженный, а может излишне скромный, но никто не подскажет и некому сказать покуда жизнь безконечности отдана.
Ваше поведение, вашим полнится существом,
Некоторые называют это душой, я именую это богом.
Я сегодня пьян! От нечисти и почестей,
В изрытых на сердце ямах витают очерки стихов,
Упиваюсь жаром, искуплён огнём лоз источенных,
Ядом проливается сквозь дрожь необратимый танец,
Растекается по жилам, растворяется и речь выносит:
"Взгляните ввысь! Откуда там увечья? Где взяться порокам?"
Жизнь пронизана веянием богоподобным,
А вечность молчит, издевается,
Такова её забота,
Исконно продлённая без предела.
Где мне найти вас, где вас найти мне, о, богиня?
В сумраке парализованных фраз я ищу истинный образ, неведомый лик,
Словно коррозия мир от себя опустошаю,
Не видел в храмах, не находил в преисподней, в тиши обнажённой режусь воем, взываю, лишь о любви, лишь о любви молва моя сложена.
Но нет в аду божественности, нет её здесь, нет, и это чувство подверженности распыляется в пламени изгибающем душевные меры возносясь к небесам уже распущенными молекулами.
Антракт:
И случаем жизнь предстаёт, и в жизни случается всё,
Каждый оборот небылой формы, каждой изогнутостью,
Вы видели себя, вы видели весь мир, вообразимые края непреступные,
Упорядоченный реактивностью бедлам, буйствующая восприимчивость,
Чем не безумство, названное организованностью или конструкцией?
Тягота к надменности блещущего сообразительностью зверя,
Что за мир без поэзии, что за пластиковый треск вместо звона?
Меня словно нет, этот социум для меня непригоден, но вот он я, в паутине будущих пьес разыгрываю случай посреди эпохальной непогоды,
Так и должно быть, так уместно, всё прошлое, всё прошлое, но каждый миг являясь новью.
– Когда с первых слов становится ясным, что речь не содержит сути, в таком случае вывод, не то чтобы сам напрашивается, он даже не возникает. – Вновь раздался голос, прекраснее какого нет, и мой ошеломлённый ворох возносится наверх.
– Вот и она, её я искал, и здесь её встретил, она услышала мою мольбу, моя богиня, всевышнее снисхождение, вселенской щедрости чудо.
Вы только взгляните на сей прикованный к вечности взгляд, ранимый подобно плева, проплывающий словно белоснежные облака, незыблемо, нетронуто и нежно, обволакивая смежность меж мирами, меж бездыханным и задыхающимся в муках блаженствующих.
Апофеоз прострации в предвкушении экстаза, помятость не принявшего форму мира, он скрипит и покрыт весь дрожью в перемешанной с потом пыли, томятся вина непролитые, лишь с шероховатостью бумажной вписываются пятнами пронизывающими, без слов развеянных стихов, ласковым изяществом размазанных извилин.
Такова была сценическая картина!
…
В поисках сюжета сквозь эпохальное окно.
Некто на театральной сцене в круглом свету прожектора на фоне бардовых занавесей в шляпе прикрывающей тенью лицо, в чёрном смокинге, в белых туфлях и перчатках, с тростью имеющей прозрачный круглый наконечник, начинает повествование вопрошая о том, каков сюжет и где его сыскать.
Каков сюжет настигнуть долей пепла? Каков сюжет витает на кону? Никто не видит и никому не счесть, но все терзают жизненную сущность, все обуреваемые ею, несметно, неотлучно, с затеей или без, всё длится от и до, но то неведомо. Поведать взяться нужно и каждый миг берусь.
Кто вы? Где вы? Каково? Соизвольте. Иначе жилось ли, если мерой неотлучной не обрамляется поступь? Если утрата не жизнь, то что же? Вероятно избавление, но и это длительность, доколе не отпущено и зреет, что отпускать не хочется, да и не зачем, коль не сдерживается и вьётся закономерным прочерком по пустоши.
Как же? Да вот, берёшь слова и складываешь смыслы, конструктор символический, но весьма вариативный.
