Глядишь и утонут в непомерной заботе о доблести узоры новых трусов, западут в горизонты, как за мира край, по заслугам шлёпая, словно мух прихлопывая, как, как, как, прилипла сукна ткань и отпечаталась текстура в эпидермальных слоях насиженной мудрости.
– Кто ты, дивный странник? Откуда метишь волевой наплыв? Раз уж встреча состоялась, к жару моему прикоснись.
– Какая-то труха, если не сказать полнейшая, превратилась из меня под гнётом чуждого имиджа и его предков, поколения эволюционирующей бездны обусловившей застой в каждой плоскости, каждым свойством.
Кончится ли он? Недра пропасти сами не кончаются, им нужен перерыв извне: метеорит, гамма всплеск, планетарный чих.
Досталось мне скупой несправедливости, достанется всем, космические просторы не дремлют, они неустанно балансируют всё, что выпендривается неподелу,
Сей стабильный комфортный век не нами обусловлен, а ровной орбитой во вселенской тишине, что небольшой зазор без сдвига, покуда не накроет если чем-то жгучим и увесистым сметая все убогие капризы и представления сценические имитирующего владычество зверя.
– Но коли так, возьми и выскользни выше, где нечему сдерживать спех, где некак томиться, ибо застынув в пустоте, остаётся лишь невзрачную участь постигнуть, кою накрыть собою и сникнуть в ней.
– Вон стих соскакивает с мысли, по букве, по сдвигу некоего смысла,
Вроде найден, но всё равно ищет непостижимое, словно утрачено исконное нечто,
Нарисованный гранью потёртой века о век, их жернова мелят уже оформленное ради результата опытом взвешенным, память скобля до эпохальным дыр,
Задача выпечь хлеб водрузила на умы задумки непомерные, несметно к цели стремя,
Вон за холмом скомканных временем мер восходит то, чего никто не видывал,
Никто не знает и никого ещё не было там, где спустя один миг окажетесь вы,
Так откуда же ведомо, не своею волей возникшим, что своею волей продолжатся они?
Или вовсе таковой нет в наличии? Слишком мелочно терзать небылины, дабы зверские нутра насытить, что заключены в темнице безпросветной во имя собственной гибели, лишь бы ничего и не сейчас за рамками привычек и наживы.
– Так и вы упёрлись в небыль? Озадачены смыслом, сюжетом, кой не сыскать, не истолочь, не вышвырнуть из мысли? Знаю я, ибо ведомо, с тёмных недр вечной тишины всё видно, каждую мелочь, покуда и как, что и зачем. Повинуйся и внемли озадаченный градиент сознания.
Всё и сразу слишком велико для бренной плоти, если ни сказать «неограниченно» ничем, кроме непосредственных возможностей, и способностей следовательно. Отбор приоритетов – основа жизни, даже мельчайшие неосмысленные манёвры химической инерции молекул органических, предтеча решений, смысла, творчества. То, что инертно на базовом уровне, есть осмысление и созидание на уровне масштабов великих, где запутаны базовые сдвиги в навыки комбинации симбиотической вплоть до тотальных значений произвольности, что в теории на определённом уровне должно упираться в бога. Но пока того не видели.
Тотальная созидательность подразумевает полное владение материей, неподвластность ей, не глядя на то, что ничего кроме неё нет. Это грань, за которой находится уровень меры, когда ни материя определяет форму природы, а форма определяет материю, но мы далеки от грани таковой, так далеки от бога. От того и неведом господствующий над вселенной толк, от того и не видывалось, но изо дня в день доносятся возгласы о непомерности величия плоти бренной в лице свершений непогрешимых, ибо не постигли истинного верховенства прихотливые, ведь им хочется большего без достижений, а порою меньшего, но без осмысленности, ибо мелочным мелкота сдаётся величеством, моралью и единственной основой, что как срам прикрывшая глупость и ничтожную склонность посягать на чужое, не построив своего. Кульминация сего не имеет затеи и не может обрамиться ею, посягание на жизнь стороннюю, свою освоить не сумев.
Подарю вам лишь напев гласящий о сюжете, какого не сыскать, но выткать из жизни, подобно сукно сплетая, кое примерить по себе и по эстафете передать в даль вселенских расстояний от начала к началу за началом начал.
Накатился вечер, так накатывается свирепый зверь на жертву и раздирает ту, раздирает,
Голод не беспечен, он продолжения требует, будь то банкет или вдох несдержанный от страсти пламенной зовущей вслед за тяжелеющею ношей из дня в день, словно то мешок с картошкой, доставляет неудобство хребтине сгорбившейся, но жрать охота, только охота без патронов, и не лихие скорости вожделения за пищей, лишь жажды уголёк краснеет в темноте в преддверии порыва, что пламенем изыдет из плоти, словно то предначертано, словно больше ничего не может сбыться, последний возглас, жест, мысль, а может ещё будет, а может ещё хлестнёт потребствующей живностью,
Да есть же, есть, пока не иссякнет градиент химический, пока творческая мера жизни не выдохнется или не вытряхнется под воздействием внешних укоров атмосферная скованность.
Томная ночь, тоска разъедающая недра вселенной проносится мимо, а раз ей сопутствует сон, возможно и жизнь вся приснилась.
