Девочка вздрогнула, на её лице отразился ужас. Собственно, этого Фокс и добивался. Реакция была слишком искренней, чтобы Рин успела её осознать и скрыть.
— Но это в художественном романе, — успокоил детектив. — А у нас скучная реальность вашей зарегулированной планеты. Здесь правят закономерности, а не случай.
Все трое смотрели на Одиссея, не вполне понимая, о чём он вообще говорит.
— Перейдём к действительно важным вопросам. К Иллирии.
В изрядно поблёкших глазах отца шевельнулся тот задавленный годами простор.
— Чудесная планета, — кашлянув, сказал он, глядя вверх. — Царство нескончаемых ветров. Они сплетаются в атмосферные полотна, неповторимые по своему устройству, хозяйничают в небе и на земле. Внизу всё выдуто и гладко, жизнь прячется под водой и в кавернах. А в небе никогда не знаешь, как тебя закрутит, каким маршрутом понесёт. Но каждый полёт, сочетание усилий и отдыха в потоке…
— Что вы там делали?
— Проходили практику и собирали рассеянную по ветрам пыльцу йероси, местных перелётных растений, чьи споры дорого стоят на рынке биоматериалов.
— Ваш институт устроил возможность подработать, чтобы студенты могли оплатить обучение? — догадался Фокс.
— Да, замечательно придумали. В итоге мы занимались делом для них и были свободны для себя.
— Два сезона?
— Два сезона.
— И как вы относились к этой планете, её ветрам? — спросил Одиссей. Опять не для себя, ведь он знал ответ на этот вопрос с момента, когда услышал название планеты и соотнёс его с именами дочерей.
— Мы были абсолютно счастливы, — улыбнулся поседевший, облысевший, усохший от многолетней бессмысленности и постоянного курения Вернер Шеллер.
— Почему же вы там не остались?
— Потому что там нельзя жить. Можно выживать, или забыться и летать. А Нора хотела семью, дом, детей, счастье. Она не могла остаться на Иллирии.
— Но ты мог.
Ведь можно стать профессиональным глайдером или спецом по йерохимии, в конце концов, метеорологом.
— Нет, — тихо сказал мужчина. — Я должен был идти с Норой. Я был ей нужен.
Одиссей не стал говорить, что благоустроенная клетка превратила их обоих в поблёкшие копии тех, кем они никогда не планировали стать. Вернер Шеллер и так это прекрасно понимал и жил с этим пониманием много лет.
— Почему вы были против эмфари? Считали плохой карьерой для дочери?
— Что? — поразился Вернер. — Нет конечно. Вы думаете, я хотел для Рин такой же убогой нормальной жизни, как у нас с Норой⁈ Да я был счастлив, что в её судьбе вспыхнул талант и забрезжил просвет. Мы с Норой были готовы молиться на этого Неймана. В начале.
Клеасса недоумённо шевельнулась.
— Почему же тогда вы были настолько против увлечения дочери эмпатографикой, что доходило до ссор, до жалобы Норы Шеллер, которая привела к ограничению ваших домашних прав? — спросила птюрса.
Вернер ответил не сразу. Он пожевал губами, перебирая пальцами ладонь. Посмотрел в глаза дочери.
— Рин оказалась слишком талантлива. Тот первый учитель был напыщенный дурак, но он держал её в рамках, пытался учить академическим стилям. Только этот Кохес оказался ограниченный и бесталанный, Рин обогнала его меньше, чем за оборот, а потом ушла, ведь он больше мешал ей, чем учил. И когда она стала экспериментировать с новыми приборами, собирать максимально чистые эмоции и чувства, проживать их, проводить сквозь себя, создавая эти шары… Я видел, как чужие эмоции меняют нашу девочку.
Глаза Вернера потемнели и стали пронзительного синего цвета, как у гневного неба. Он был такой облезлый, и вместе с тем пугающий.
— Сняв чужую злость, она сама становилась злой: умеренно, на время, но становилась. Взяв чужой восторг к взрывным ахимбарским бумбарам, она пару дней уплетала их горстями, а потом икала и проклинала, ведь всегда от них морщилась и не любила. Когда она сплела первую настоящую, серьёзную работу, то две недели ходила в депрессии.
Вернер всплеснул руками в бессилии, его запавшие глаза были ярче, чем всё на этой умеренной планете.
— Сотрясающая сила искусства, безумие творчества! — воскликнул он, сделав широкий абстрактный жест, в котором кривились напряжение и страх. — Я боялся, что дальше будет хуже, эфиограмы разрушат её личность, растащат на кусочки, заменят чужими отголосками. Что шаг за шагом, поглощённая огромным талантом, который водрузил ей на плечи мир, Рин будет терять саму себя. И сойдёт с ума.
Девочка смотрела на отца поражённо. Похоже, он никогда не говорил ей всего этого. И очень жаль, подумал Фокс.
— Когда вы узнали, что Рин приняла решение о поступлении в АМИТ, то в чувствах помчались домой. Что вы хотели сделать?
— Наконец высказать ей всё, что думаю, чего боюсь. Я понял, что зря скрывал от неё свои страхи, зря пытался уберечь. Хотел прибежать и сказать всё, пока не поздно.
Он опустил голову и замолчал, клочки поседевших волос неловко торчали в стороны.
— Было уже поздно, — закончил за него Одиссей. — Что случилось дома?
